Андрей Томилов – Гришкина война (страница 4)
Кто такой «ревком», которому комиссар будет докладывать о мероприятии, мужики не знали, хоть и начинали уже понимать, что это большой начальник. Начинали понимать, что именно по распоряжению этого большого начальника людей можно убивать без суда и следствия. Приходило понимание, что началась новая эпоха, и какой она будет, какой станет жизнь, – одному Богу ведомо.
***
Закончилась спокойная, размеренная жизнь в Бродах. Каждый боялся своих соседей, старался отвести, спрятать глаза при случайной встрече. А вообще, лучше и не встречаться. Ходили слухи, что где-то рядом уже идут настоящие бои. Где-то красные, где-то белые, где-то каратели и ещё, ещё. От всей этой неразберихи и боялись люди друг друга, боялись, и не верили.
Ночами конные разъезды рвали копытами и без того чуткий сон селян. В ночные стёкла часто прилетали булыжники, а то и пули. Выстрелы в ночи уже не удивляли, хотя и заставляли вздрагивать, заставляли бояться и плакать малых детей.
Утром опять и опять где-то выла семья над погибшим кормильцем. А если конные летели вдоль улицы с факелами, это обозначало, что этой ночью чей-то дом сгорит. И хорошо, если он сгорит один, не зацепив длинными языками пламени соседские сараи и дома. Страшное время разбудили. Страшное.
Хотя бы тем было это время страшное, что жизнь человеческая очень обесценилась. Да, пожалуй, никто вообще не думал о той цене. Резали, рубили, стреляли, жгли. Для себя объясняли это смутой. Для себя. Чтобы успокоить совесть, если таковая ещё сохранялась где-то внутри.
В один из осенних вечеров Гришка, уже будучи крепким подростком, прибежал с речки и, бросившись к отцу, стал сбивчиво рассказывать, что Миасс переходят девки.
– Много девок. Все с винтарями. В форме. И командир у них баба.
– Ты ничего не путаешь?
– Вот те крест! Солдаты! Только девки…
Иван Андреевич стал торопливо собираться, Нюрка завыла, но, после грозного окрика отца смолкла, словно подавилась своими же всхлипываниями. В стекле было уже три дырочки от пуль, и Гришка теперь приник к одной, всматривался в дальний проулок, откуда должен был появиться отряд. Мать, молча, помогала собирать котомку. Отец что-то наказывал, но его никто не слушал.
О женских карательных отрядах уже говорили, конечно, слышали, но вот видеть не приходилось. Рассказывали, что они совсем бесстрашные и безжалостные. Расстреливают без особого разбирательства, как правых, так и виноватых.
Отряд уже вышел из проулка на улицу, чуть приостановился, разделился надвое. Одни пошли в сторону церкви, громыхая прикладами в калитки, выбивая рамы и стёкла, другая часть в сторону лога, с таким же грохотом, звоном битого стекла и даже выстрелами. Заголосили бабы, заревели в голос ребятишки, залаяли по всей деревне собаки.
Иван Андреевич, с тремя товарищами, успели выбраться через огороды и убежали из деревни в сторону леса, узкой полоской темнеющего на горизонте. Они уже не слышали, как стучали приклады в калитки селян, как звенели разбитые стёкла, как скулили дворовые собаки, подстреленные карателями. Они просто слышали не частые выстрелы в надвигающихся сумерках и переживали за свои семьи. Надеялись, что выстрелы грохочут не в их ограде.
Осень в этот год затянулась. Даже трудно было понять, что это осень, жара стояла самая летняя. Зной плодил осеннюю, кусачую муху, крепко высушивал огородную ботву и оголял пастбища. Кусты и деревья стояли усыпанные жёлтыми и красными листьями, словно уставшие от этой беспрестанной жары, ожидающие осенней прохлады с её слякотью, с дождями, да ветрами. Ветра сдерут листья, очистят, освободят ветки и дадут им отдых, дадут возможность разнежиться в прохладном, сыром воздухе.
Женский карательный отряд расквартировался в церковных пристройках, да в самой церкви. На колокольне установили пулемёт, а возле калитки постоянно стоял часовой. Вернее, стояла. Девицы все были молоденькие, весёлые. Из церкви то и дело долетал задорный, беззаботный девичий смех. Они уже дважды обошли все подворья в поисках коммунистов, активистов и сочувствующих советской власти.
Найти именно врагов не получилось, но отчитываться было нужно, и отряд расстрелял двоих мужиков, совсем не причастных к перемене власти, и одного деда, слепого, глухого, старого. Деда за то, что он палкой огрел девицу в форме, а мужиков так, на всякий случай. Да ещё перебили по всей деревне собак, которые смели гавкать и не успели спрятаться.
С наступлением темноты каратели несли дозорную службу. Группами по три человека они патрулировали улицы и выходили за околицу, словно ждали кого, сторожились.
На второй день, а вернее уже поздним вечером, Гришка, с мешком продуктов за плечами пробрался к заднему пряслу огорода и притаился там, ожидая, когда совсем стемнеет. По темноте он перебежал в лог и низиной направился в сторону озера Казанова. Именно там должны были прятаться деревенские активисты.
Верёвочные лямки от самодельного заплечного мешка больно врезались в плечи. Он просовывал большие пальцы рук под эти верёвки и оттягивал их, давая плечам отдохнуть. Выпала обильная роса и ноги промокли, промокли и штаны, до самых коленей. Шагать было трудно.
Пробираясь между кустов, Гришка услышал какой-то подозрительный звук и замер, присел за кустами. Сверху, с края оврага, доносился приглушённый разговор.
– Там кто-то есть.
– Кто там будет?
– Да, да, вон за кустами. Надо туда стрельнуть.
В ночи клацнул затвор и Гришка понял, что сейчас его пристрелят. Он очень боялся, уже хотел просить, чтобы не стреляли, но голос куда-то пропал. Он всматривался сквозь кусты в ночную тьму, но ничего не видел, только бледные пятна, – лица девчат карателей.
– Да брось ты. Может заяц. Такую тишину нарушать…
– Ой, девочки! Ночь-то и, правда, только для любви. Ах!
– Будет вам! Любовь вспомнили. Не время.
– А как же не время, если у меня в груди так и жмёт, так и жмёт…. Девочки!
– Хорошая грудь за неделю пулю чует.
– Ну и дура!
– Сама…
– Отставить!
Ночные облака чуть-чуть раздвинулись, выпуская на небосвод полную луну. Она озарила своим упругим светом всё окрест, залила бескрайнюю степь за логом, раскрасила причудливыми красками близкую деревню и заиграла, заблестела, окунувшись в дальний плёс реки. Река в том месте широко, вольно растекается по мелководью и дорожка от луны получается длинной, трепетной от течения, – волшебной.
Ночной патруль ушёл дальше, в сторону деревни, а Гришка ещё долго сидел под кустами, ни живой, ни мёртвый. Он вспоминал, как они с ребятами гоняли в ночное хозяйских коней. Как по всей ночи жгли костры и пекли в углях картошку, которую называли «печёнки». Какое удивительно звёздное небо бывает над его деревней, и как оно почти полностью вмещается в реку, от берега, до берега. Какие мягкие и нежные губы у жеребят и как эти жеребята совсем не боятся пацанов, особенно ночью. И как весело сидеть с друзьями вокруг костра, уплетая ещё не пропёкшиеся печёнки, вгрызаться в сырую мякоть картошки, пачкая руки, губы, нос в саже, и знать, что во всю жизнь вкуснее еды уж не будет.
И как страшно теперь. Та же ночь, то небо и луна, та же степь, река вдалеке. Та же самая река. А так страшно. Так страшно.
Он всё-таки нашёл в себе силы и дотащил мешок с продуктами до озера, где его поджидал отец. Расспросил, что творится в деревне и торопливо отправил назад, условившись, что на другую ночь будет встречать его здесь же.
Гришка торопливо бежал в сторону деревни, в сторону дома. Бежал, спотыкаясь и даже падая, но не обращал на это внимания, просто торопился домой. Луна снова скрылась за обманчивыми тучами, и ночь стала совсем непроглядной. Если бы он не знал так хорошо дорогу, можно было бы и заблудиться.
Спустившись в лог, чтобы незаметно подобраться к деревенским огородам, Гришка упал на колени, потом и вовсе повалился лицом в траву и заплакал. Он решил успокоиться здесь, чтобы не разреветься дома. Хватит и того, что Нюрка постоянно ревёт и попусту расстраивает мать.
Неделю Гришка таскался на озеро, принося мужикам продукты. Боялся, прятался, ползал по сырой траве, убегал. Делал своё, большое дело, не рассчитанное на такие годы, на такие детские годы. На обратном пути забивался под кусты и выплакивал в одиночестве слёзы страха. Успокоившись, пробирался домой, залезал на холодную печь, так как ещё не топили, и засыпал крепким, ребячьим сном.
Почти неделю женский батальон стоял в Бродах, патрулировал улицы и окрестности, охранял, какой бы там ни было, порядок, деревенских жителей больше не обижал и собак не стрелял. Девчата, в белом, солдатском белье, купались на деревенской пристани, гонялись друг за другом с визгом и заливистым смехом. На реку бежали, забыв свои винтовки. Эх, девоньки, какие же вы каратели, какие солдаты.
На церковной колокольне установили пулемёт и теперь двое девчат постоянно там дежурили, в светлое время суток. Сидели близко друг к другу, навалившись спиной на прохладную стену. Разговаривали, поглядывая в узкие, высокие окна, из которых была видна не только вся деревня, но и околица, и дорога, уходящая к мосту, а потом и дальше, дальше, где и терялась в лесах. И казалось, что эта дорога там, в лесах, и заканчивается. Заканчивается, ограничиваясь вот этим миром, включая в себя эту деревню, огороды, извилистую реку, с выпирающими на поверхность воды отмелями. Такой маленький мир. Маленький, ограниченный этим блёклым небом и дальней полоской леса. Маленький мир большой, непонятной войны. Кто с кем воюет? Кто против кого? За какие цели?