Андрей Томилов – Гришкина война (страница 3)

– Чего вам? – хозяин давно уже заметил наглую искру в глазах мужиков, видел, как та искра всё усиливается, всё разгорается, становится ярче и заметнее.

– Есть постановление об изъятии конной повозки с каждого зажиточного двора. Так что завтра утром прошу представить.

Иван и сам нервничал, не каждый день такие требования предъявлять приходится, а если по правде, то вообще впервые. Нервничал. Пристукивал прикладом винтовки по земле, и пыль, крохотным облачком, поднималась от этого пристукивания.

– Боле ничего? Только повозку?! – желваки у Баландина заходили, грудь выгнулась колесом, борода приподнялась и едва заметно вздрагивала. Солдаты, сопровождавшие Ивана, чуть отступили. Иван набычился, стоял твёрдо.

– Боле ничего. Пока.

– А я что-то подумал, может вам туда харчей каких собрать, в повозку-то?

– Издеваешься?!

– Это вы издеваетесь! А ну пошли отсюда! Сейчас оглоблю возьму, я вам покажу конную повозку. Голодранцы!

Он и, правда, куда-то кинулся под навес, продолжая возвышать голос, продолжая ругаться. Мужики попятились и уже были готовы бежать, если Баландин появится с оглоблей в руках. Все знали, что здоровья-то у него хватит, чтобы поиграть этим батогом по их спинам. Солдаты тоже чуть напряглись и посторонились.

Как-то неуверенно и совсем не громко прозвучал выстрел. Оглобля, новенькая, белая от чистовой обработки, резко окрасилась в красный цвет, словно кто-то плеснул на неё краску. Баландин, ещё не выпуская из рук своего оружия, неловко повалился на колени, а затем, уронив голову на грудь, рухнул среди ограды.

Все, кроме Ивана, так и стоящего с винтовкой у плеча, до предела раскрыли глаза и рты. От крыльца взвился и полетел над всей деревней дикий, истошный женский крик. Этот крик был гораздо громче и пронзительней недавно прозвучавшего выстрела. Даже собаки, враз поднявшие гвалт по всей деревне, не смогли заглушить этот бабий вой. Надрывный бабий вой. От макушки старой церкви резко рванула в сторону реки стая чёрных галок, молча, единым, стремительным полётом.

Многие, да, пожалуй, все жители Бродов того поколения так и разделили для себя и для своих детей жизнь именно этим событием. Выстрелом, оборвавшим жизнь одного из самых богатых хозяев Баландина. Жизнь до выстрела, и жизнь после.

– Ты-ы… Ты убил его? Убил…

Мужики ошарашено пялились сквозь открытую калитку на то, как жена Баландина, рвала на себе волосы и выла, выла на всю деревню.

– Он враг! Я врага убил! Врага…. Врага.

Калитка так и осталась распахнутой, а сумерки замерли, словно сама ночь испугалась случившегося и отступила на время, чтобы дать возможность собирающимся людям увидеть в деталях всю случившуюся трагедию.

Солдаты утянулись за Иваном, который тяжело шагал в сторону своей жилухи, сжимая в одной руке винтовку, а мужики смешались с образовавшейся толпой селян. Топтались возле ограды, не смея войти внутрь.

Утром по дороге, поднимая пыль, проскакал нарочный, и активисты снова отправились к Ивану, узнать новости. Были свежие газеты, был короткий рассказ о том, что в Шадринске уже установили народную власть. И что уже в Челябинске и Кургане ведётся борьба за захват власти. Но врагов народной, советской власти ещё очень много и борьба идёт жестокая, кровопролитная и беспощадная. И здесь, в глубинке, люди должны вступать на свой путь борьбы.

– Вот! Вот! А я что вам говорил? Врагов к стенке!

Иван потрясал кулаком, словно грозил кому-то, и повторял раз за разом: «Врагов к стенке!». Кулак, от того, что он его сильно сжимал, да ещё прихлопывал по столу, покрылся мелкими бисеринками крови, а глаза блестели, как при великой радости.

На другой день, после похорон Баландина, солдаты выкинули на улицу его жену и троих детей. Объявили, что теперь здесь, в этом доме будет заседать революционный совет. И приколотили на угол красную тряпицу, как было сказано в газетах.

Деревенские богатеи толпились на другой стороне улицы, курили, о чём-то в полголоса переругивались.

Когда утром бабы выгоняли скотину, на воротах Баландинского дома уже висели все трое солдат. Один, тот, что с пустым рукавом, почему-то висел вниз головой, а грудь у него была проколота штыком от Ивановой винтовки. На этом же штыке висел тетрадный листок. На листке, карандашом, большими, печатными буквами было написано: «ВСЕХ». Дальше, видимо, не вошло. Но и одно – это слово говорило о многом и повергало в страх и даже ужас, особенно, если взглянуть на синюшных, с вывалившимися языками, соседних висельников.

Жуть и оторопь брала баб, бросающих в полдороге свою скотину и молча разбегающихся в разные стороны. Да и коровы-то, что бы понимали, а тоже, приостанавливались, смотрели дикими глазами на повешенных и торопливо переходили на другую сторону улицы.

Кого-то отрядили известить о происшествии властям, но, вернувшись уж к ночи, он сообщил, что везде беспорядки, везде комиссары в кожанках и им наплевать на то, что случилось в Бродах. Велели разбираться самим.

Но уже через день, оказалось, что совсем не наплевать. Приехал какой-то комиссар, судя по кожаной куртке, приехал в лёгкой, двухколёсной пролётке, в сопровождении пятерых вооружённых всадников. У самого комиссара на боку тоже висел наган. Всех собрали возле церкви.

Вот тут и выяснилось, что богатеев деревенских, или как их ещё называли – хозяев, ни одного нет. Ни их самих, ни старших сыновей, ни коней нет.

Кто-то высказал предположение, что они подались в леса:

– Поди, банду организуют…

– Банду…

– Банду.

Слово бранное, недоброе слово прошелестело над толпой и достигло уха приезжего начальника, комиссара.

– Где? Где банда?!

Он и руку уже положил на наган, и плечи расправил, скидывая накипевшую усталость. И народ, шаг назад сделал было, но солдаты каким-то чутьём обнаружили жён сбежавших богатеев и прикладами выдавили их из толпы, вытеснили. Может быть, кто-то подсказал, как они, сами-то их так быстро нашли. Может по одежде, может по осанке, по манере стоять прямо, независимо, даже гордо.

– И где наши муженьки? Что молчите? Где они?! Честных людей повесили на ворота, и бежать в леса, испужались народного гнева?

Бабы, с детьми молча, стояли между начальником и солдатами, оглядываясь на селян, словно прося у них защиты. Но толпа тоже молчала. Родилось какое-то коллективное чувство вины за то, что кто-то повесил солдат, за то, что куда-то скрылись хозяева. Да, просто вины, даже беспричинной. Коль есть начальник, который ругает, значит, все остальные виноваты. Должны быть виноваты, должны. Не может большой начальник ругаться без причины, без вины.

– Подстилки кулацкие…. Я вас научу свободу любить.

Комиссар приблизился вплотную к группе оробевших женщин и, как-то неожиданно для всех, позволил себе просто хамскую скабрезность в отношении полнотелой, молодухи. Она, не раздумывая, просто инстинктивно влепила ему оплеуху. Удар был крепкий, и комиссар отлетел на пару шагов и оказался на одном колене.

Вскочив, он что-то кричал и пытался выхватить из кобуры наган. В этот момент раздался выстрел. Женщина, подкосившись, грохнулась в пыльную дорогу. Солдат, который стрелял, уже передёрнул затвор и наставил винтовку на толпу. В дальних рядах собравшихся началось движение, кто-то кинулся бежать, кто-то заголосил: «Убива-а-ают!». Комиссар, так и не достав наган, подлетел к солдату и зашипел на него:

– Ты что? Ты что наделал? Что ты наделал, болван?!

Солдат старательно тянул шею и расправлял плечи:

– Так… Вас же сказали охранять. Вот.

Кто-то ещё кричал, шарахнулись во все стороны. Толпа быстро редела. Остались возле убитой солдаты, да комиссар. Где-то в соседнем дворе истошно выла собака, да на церковных тополях расположились вороны и старались перекричать друг друга.

Комиссар вышагивал взад, вперёд, заложив руки за спину. Солдаты, вытянувшись, слушали разнос. Из церковной калитки вышел священник, обернувшись на церковь, перекрестился и, шагнув несколько раз, столкнулся лицом к лицу с комиссаром.

– Вот! Опиум для народа!

Священник мелко крестился и пытался разойтись с агрессивно настроенным человеком, но тот ухватился за рукав рясы и не пускал.

– Где банда? Где?!

– Бог с вами…. Ка-акая банда? Бог с вами.

– А-а! Бога вспомнил?!

Продолжая удерживать священника, комиссар снова развернулся к солдатам и прохрипел:

– Расстрелять! Собаку!

Солдаты, только что получавшие разнос, чувствуя себя провинившимися, рьяно кинулись исполнять распоряжение начальника. Ухватив со всех сторон священника, поволокли его за угол ограды. Вскоре там грохотнул нестройный винтовочный залп. С тополей торопливо сорвались вороны и молча, растворились в сером, низком небе. Солдаты возвращались с радостными улыбками на лицах. С чувством исполненного долга.

– По коням! – скомандовал комиссар, усаживаясь в пролётку. Деревенские коммунисты стояли в стороне, ждали распоряжений. Комиссар подъехал к ним, помолчал. Вытащил из кобуры наган и передал его Ивану Андреевичу.

– Теперь смотрите в оба. Кулаки не простят нам этого.… Ну… не простят. Если что, сообщайте. Мы порядок наведём. Да…. Наведём. О проделанной работе, о мероприятии, я доложу в ревком. Доложу, будьте уверены.

Чуть подёрнул вожжи и, не прощаясь, с места рванул крупной рысью. Солдаты, растянувшись, подтыкали пятками своих коней, старались не отстать.