Андрей Толстых – Последний Крылов (страница 7)

– Готов? – спросила Клавдия.

– К чему?

– К твоему первому дню. Ты не подумай, Максим, – она встала, одёрнула платье, и в её глазах зажглась прежняя сталь. – Менталистика – это основа. Но если Савелий приведёт с собой людей – а он приведёт, будь уверен – тебе понадобится не только умение видеть мысли. Тебе понадобится умение защищать себя руками. И мечом.

– У нас есть меч? – удивился Максим.

– Был. У твоего деда. Сейчас он у одного человека, который присматривал за ним последние годы. Я сегодня схожу к нему. А ты пока – к твоему новому учителю фехтования.

– К кому?

Клавдия накинула на плечи тёплый платок – шерстяной, серый, с выцветшей вышивкой по краю – и бросила на прощание:

– Увидишь. И надень что-нибудь попрактичнее. В том, в чём ты ходишь, только кур пасти.

Максим посмотрел на себя – длинная льняная рубаха, подвязанная верёвкой вместо пояса, и штаны, которые явно шили с запасом на вырост. Да уж, не модный квартал в центре Москвы.

«Ничего, – подумал он, допивая отвар и морщась от последнего, самого горького глотка. – Будет и на моей улице праздник. Или хотя бы штаны по размеру».

***

Голубятня оказалась на чердаке. Максим даже не подозревал о её существовании, пока бабушка не попросила подняться и выбрать «самого быстрого». Чердак пах сеном, пылью и птицами – резковато, но не противно. Узкое окно пропускало полоску серого света, в которой плавали миллионы пылинок.

Голуби сидели на насестах – крупные, сизые, с красноватыми глазами. Они не боялись Максима, только поворачивали головы, следя за каждым его движением. Настоящий Максим Крылов, вероятно, знал их всех по именам. Сергей – нет.

– Ничего, – пробормотал он, протягивая руку к ближайшему голубю. Тот доверчиво переступил с лапы на лапу и позволил взять себя. – Ты будешь быстрым.

Под левым крылом птицы нашёлся маленький кожаный пенал – для записок. Максим достал из кармана сложённый вчетверо лист бумаги, на котором бабушка Клавдия вывела твёрдым, каллиграфическим почерком:

«В Магистрат города Верхний Новгород. Старшему магистру Антону Гавриловичу.

Прошу рассмотреть дело о незаконных требованиях дворянина Савелия Медведева в отношении вдовы Клавдии Крыловой и её внука Максима Крылова. Прилагаю копии долговых расписок. Проценты превышают установленные законом в три раза. Долг оформлен под угрозой лишения опеки. Жду содействия.

С надеждой на справедливость, К.С. Крылова».

Максим перечитал текст дважды. Ничего лишнего. Никаких эмоций. Только факты и юридические формулировки – насколько он мог судить о местных законах. Бабушка явно знала, как разговаривать с властями.

Он вложил бумагу в пенал, застегнул ремешок, поднёс голубя к окну. Птица взволнованно захлопала крыльями, и он выпустил её. Сизое тело мелькнуло в сером небе, сделало круг над домом и взяло курс на север – туда, где, как объясняла бабушка, лежал Верхний Новгород.

– Лети, быстрый, – сказал Максим вслед. – Надеемся на тебя. Другой надежды у нас нет.

Он ещё постоял у окна, глядя, как голубь превращается в точку, а потом исчезает совсем. Дождь усилился, забарабанил по шиферной крыше. Максим спустился вниз, надел плащ, который отыскал в гардеробе – длинный, тёмно-синий, с выцветшим гербом Крыловых на вороте (два скрещённых меча над раскрытой книгой) – и вышел на улицу.

Бабушка уже ждала у калитки. Рядом с ней стоял невысокий, коренастый мужик в кожаном фартуке поверх стёганой куртки. На плече у него висело что-то длинное, замотанное в дерюгу.

– Дядя Сеня, – представила бабушка. – Он присматривал за дедовым мечом.

Арсений поклонился – неловко, по-мужицки, но с достоинством. Лет ему было под пятьдесят, а то и больше – лицо исполосовано морщинами, руки в мозолях, но взгляд живой, цепкий.

– Здрав будь, барин, – сказал он хрипловато. – Оружие твоего деда – вещь добрая. Не заржавело, не затупилось. Только я не сторож, я кузнец. Вот и правнучка моя, Ленка, на меня ворчит: «Деда, ты с мечами возишься, как с младенцами». А что делать? Хорошую вещь надо беречь.

Он размотал дерюгу, и Максим увидел меч. Не тот громоздкий двуручник из кино, а узкий, слегка изогнутый клинок – скорее рапира, чем меч, но с достаточно широкой гардой и удобной рукоятью, обмотанной чёрной кожей. Ножны – деревянные, обтянутые тёмной тканью, с медным наконечником.

– Легкий, – бабушка пояснила, заметив взгляд Максима. – Для магов он. Менталисты не размахивают тяжёлыми мечами – им нужна скорость. Ты не будешь пробивать доспехи, Максим. Ты будешь находить щели между ними.

Максим взял меч. Оружие отозвалось приятной тяжестью – не неподъёмной, а ровно такой, чтобы чувствовать контроль. Он сделал пробный взмах – воздух свистнул у клинка.

– Слабоват, – прокомментировал Арсений. – Но это дело наживное. Есть у меня на примете один человек. Научит.

– Старый Прохор? – переспросила Клавдия.

– Он самый, – кивнул кузнец. – Кто ж ещё из стариков мечом владеет, как не он? Даром что хромой – а троих молодых уложит, не заморачиваясь. Я к нему загляну, договорюсь. А ты, барин, – он обернулся к Максиму, – готовься. За месяц он из тебя выжмет всё, что можно, и ещё чуть-чуть. Плата невелика, просит немного хлеба да вина.

Бабушка молча кивнула. Максим понял: это она договорилась с учителем, отдав что-то на оплату. Что – он узнает позже.

Когда Арсений ушёл, унося с собой меч для «лёгкой правки», Максим подошёл к бабушке:

– Вы заплатили ему? У нас есть деньги?

Клавдия вздохнула. Развязала узел на поясе, достала маленький кожаный мешочек, вытряхнула на ладонь содержимое. Максим увидел несколько медных монет – и больше ничего.

– Это всё, – сказала она. – Что осталось после лекарств.

– Тогда как... – начал он.

– Я продала брошь, – перебила Клавдия. – Свадебный подарок моей матери. Старую, с сапфиром. Невелика цена – всего пятьсот серебром. Но на месяц нам хватит. На еду, на оплату Прохору, на отвары. Остальное... остальное добудем сами.

У Максима пересохло в горле. Свадебная брошь. Семейная реликвия, которую берегли, наверное, поколениями. Продана за медяки, лишь бы внук мог научиться защищать себя.

Он хотел сказать что-то – спасибо? что он отработает? что вернёт всё сторицей? – но слова застряли в горле. Только сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Не смотри на меня так, – Клавдия спрятала мешочек обратно. – Нежности сейчас не ко времени. Иди. Завтра с утра – к Прохору. А сегодня – шар. Ты должен привыкнуть видеть ментальные поля на расстоянии.

***

И начались дни.

Месяц, который перевернул всё.

Каждое утро, с первыми петухами, Максим пил отвар – теперь уже без содрогания, хотя вкус всё ещё оставлял желать лучшего. Потом – час медитации с хрустальным шаром в комнате деда. Клавдия учила его не просто видеть ауры, но различать их оттенки: серый – у равнодушных, золотистый – у добрых, красный – у агрессивных. Чёрный – у тех, кто желает зла.

– Чёрный – не цвет, – поясняла она. – Это отсутствие света. Пустота. Менталисты называют таких «глухими». Их разум нельзя прочитать, нельзя задеть – он как каменная стена. Но таких мало. Савелий – не глухой. Его аура – тёмно-багровая, значит, он скрывает ярость под маской спокойствия. Бойся таких. Они непредсказуемы.

После завтрака – Прохор.

Старый мечник жил на отшибе, в маленькой избушке у самой опушки леса. Ему было за семьдесят – сутулый, с седой щетиной и левым глазом, затянутым бельмом. Ходил он, припадая на правую ногу – старый боевой перелом, как объяснил он сам, «неудачно приземлился после того, как меня скинули с коня». Но руки у Прохора были живые, быстрые, и мечом он владел так, что Максим поначалу только и успевал, что отбиваться – и всё равно пропускал удары.

– Ноги шире! – орал Прохор, размахивая учебной деревянной рапирой. – Не стой столбом, ты не берёза в поле! Дыши! Меч – это продолжение руки, а рука – продолжение мысли. Ты думаешь – остриё уже знает.

Первые три дня Максим едва держался на ногах. Мышцы, непривычные к нагрузкам, горели огнём, на ладонях вздулись кровавые мозоли. К концу первой недели он научился отражать прямые удары и сам перешёл в наступление – пусть неуклюже, пусть медленно, но уже не просто стоял и молился, чтобы его не убили.

На второй неделе Прохор добавил рукопашный бой.

– Меч можешь потерять, – ворчал старик, показывая захват, от которого Максима скручивало в бараний рог. – Руки не потеряешь. Кулаки всегда с тобой. Бей в уязвимые места: горло, пах, глаза. Не благородно? А подыхать благородно? Забудь про честь в драке, парень. В драке выживают. Честь оставь для дуэлей.

Максим учился падать – мягко, перекатом, чтобы не разбить спину. Учился вставать даже после пропущенного удара. Учился сжимать кулак так, чтобы не сломать пальцы. Учился дышать через боль.

По вечерам, на грани обморока, он возвращался в комнату деда и снова работал с шаром. И пил отвар. Каждый день. Без пропусков.

Результаты не заставили себя ждать.

К концу третьей недели Максим мог уверенно читать поверхностные мысли – те, что лежат на грани сознания. Клавдия проверяла его, загадывая числа или предметы. Он ошибался, но всё реже. Ауры он видел теперь даже с закрытыми глазами – иногда, в моменты концентрации, мир перед ним расцвечивался сотнями оттенков, от бледно-розового (спокойствие) до тёмно-синего (боль).