Андрей Ткачев – Сеня Столпник. Почти фантастическая повесть (страница 3)

Если хочешь в ней жить, надо с ней подружиться. Она привередливая и принимает не всякого. Даже тех, кто родился в ней, она временами берет на зуб для проверки прочности.

А уж бесчисленным приезжим, от «детей Востока» до провинциалов, стремящихся к «звездной» славе шоу-бизнеса, следует знать: Москва смирила единоверных соседей; перемолола внутри себя монгольских баскаков; выплюнула из пушечного жерла в сторону Польши прах Лжедмитрия[22]; сгорела, чтоб не даться французу, и воскресла из пепла; заставила немецкую машину остановиться у своих окраин… О! Сколько она уже сделала, Москва, а сколько еще сделает! Тот, кто думает, что ее «завоевал», скоро и неожиданно узнаёт, что Москва всего лишь играла с ним в «поддавки». И вот уже очередной завоеватель, ощущая боль от пинка чуть ниже поясницы, вынужден признаваться, что он поспешил признать себя победителем.

В глубине своей Москва сосредоточенно молчит, словно прислушивается к происходящему на поверхности, и молится. Кто не знает об этой глубинной молитве старой Москвы, то и Москвы совсем не знает. Это лишь на поверхности Москва делает вид, что она такая же, как все города мира: раскрашивается рекламой, стоит в пробках, лезет в небо дерзкими и высокими стекляшками, гуляет и пьет. Москва все умеет. И гулять тоже. Ресторанов и баров в ней не счесть.

Сеня и Оля шли домой по улицам любимого города, а множество людей, не скупясь ни на что, уже начали тратить время и деньги на ту иллюзию счастья, которую дарят напитки, музыка и праздная болтовня, если соединить их вместе. Призывные названия заведений, одно другого смешнее и оригинальнее, зажигались повсюду неоновым светом. И отовсюду звучала музыка. Вот из открытого окна проезжавшего такси прохрипело радио «Шансон». Из множества стеклянных дверей, то открываемых, то закрываемых посетителями, вырывались и назойливо цеплялись к прохожим стоны, визги и крики, по большому недоразумению нынче именуемые «музыкой». Человек с музыкальным слухом, более того – музыкант, вынужденно слышащий эти звуки, мучается так, как если бы над ним специально издевались.

О! Вы даже не догадываетесь, сколько страдания в мире сокрыто для избранных душ там, где большинство людей находят для себя истинное наслаждение! Когда до слуха Семена Ивановича доносилось в очередной раз что-то похожее на «Мама Люба, давай, давай», его лицо выражало неподдельное страдание, скрываемое, но все же не могущее скрыться.

– Финал фильма – сказал он, озираясь, – можно было бы и в современной Москве снимать. Столько шума и суеты! А что он вообще этой концовкой хотел сказать?

– Не знаю. Наверное, то, что мир изменился. И древние подвижники куда-то исчезли. Расселись вон, – она показала на плотно занятые уличные столики, – по барам. Или, может, что святость совсем исчезла и последних святых лукавый уже соблазнил.

– А ты про этот фильм раньше знала?

– Скорее, в целом про Бунюэля. Он мне всегда нравился. У нас дома где-то его автобиографическая книжка есть. А «Млечный путь»[23] ты помнишь?

– Не уверен. Про что это?

Она стала пересказывать ему сюжет «Млечного пути», все, что знала и про паломнический путь в Компостела; и так, беседуя, они дошли до своего дома на Новом Арбате, где их ждало новое откровение, вытащенное на свет только что увиденным фильмом.

Они жили на пятом этаже дома-книжки по той стороне бывшего Калининского проспекта, где расположен известный роддом Грауэрмана[24]. А напротив их жилища, наискосок расположен Дом «идеального быта» из фильма «Иван Васильевич меняет профессию»[25].

То самое здание, где управдом по фамилии Бунша очутился в древней Москве. С балкона именно этого дома в квартире инженера Шурика Грозный царь озирал расстроившуюся Москву и медленно, с наслаждением произносил: «Лепота!» А у подножия этого дома с древних времен привычно белеет красавица-церковь с ажурной колокольней и куполами, выкрашенными зеленой краской. Чудесно спасенный от слома в годы реконструкции Арбата, этот храм стоит на возвышенности, радуя глаз, и страшно представить, что этого красавца могло не быть, что храм мог сгинуть под ударами экскаваторного ковша в варварские годы «строительства коммунизма».

– Слушай, а эта церковь не Симеона Столпника часом? – спросил жену Семен Иванович.

– Точно! – Оля округлила глаза и всплеснула руками. – Мы же там Аркашу крестили. Представляешь, живем напротив и только сегодня об этом вспомнили. Давай зайдем.

– Да поздно уже. Закрыто, наверное.

– Да ведь два шага от нас.

– Ну, давай зайдем.

Они перешли по подземному переходу дорогу и подошли к храму. Он действительно был закрыт об эту пору, и супруги, благо что это рядом, вернулись к своему парадному.

– Да, – нажимая на кнопку лифта произнес Семен Иванович, – посмотрели фильм про Симеона и в тот же день узнали, что живем напротив храма Симеона. Да еще и сына в нем крестили, а как храм называется, узнать не удосужились. То же мне – знатоки города.

– Что ты бурчишь?

– Я не бурчу. Я говорю, что храм, где Пушкин венчался, мы с тобой знаем, а как называется храм, где сына крестили, нет. А он еще и Симеона Столпника.

– И что такого? Люди всю жизнь учатся. Разве не так?

Они поднялись на свой этаж, вошли в квартиру и стали неспешно раздеваться.

В тот вечер они поужинали привычно и хотели было привычно пойти спать. Но перед сном Сеня попросил жену рассказать ему хоть что-то о Симеоне: где он жил, где о нем написано. Оля, как смогла, рассказала. Что Симеон реально жил в Сирии, только она точно не помнила, в каком веке. Что был великий чудотворец и тяга к особенно строгой жизни проявилась у него с детства. Что маму его звали, кажется, Марфа[26] и она всюду следовала за сыном, разделяя с ним его молитвы.

Еще она говорила, что сам Бунюэль учился в иезуитском колледже и, конечно, со школьной скамьи знал про многих святых. Только в юности Бунюэль объявил себя атеистом и с Церковью порвал. Но порвал специфически. Интуитивно он с Церковью остался связан и называл себя «атеист по милости Божьей». Зато сама Католическая Церковь более сурово порвала с Бунюэлем, запретив все его фильмы. И те, что он снял, и будущие – авансом. А он был человек противоречивый и, хотя на словах был против не только Бога, но и всякой логичности, в фильмах своих глубже других прикасался иногда к религиозным темам.

Они порылись в интернете и обнаружили, что в тех далеких шестидесятых кроме «Рублева» и «Симеона» были еще религиозные ленты, наделавшие шума. Годом раньше «Симеона», в 1964-м, Пазолини[27] в Венеции представил свое «Евангелие от Матфея». Еще были какие-то латиноамериканские фильмы, в которых религия и борьба за социальную справедливость странно смешивались в то, что потом назовут «теологией освобождения»[28].

Из любопытного они узнали, что барабанный бой, под который в фильме происходят многие сцены, был записан в Арагоне во время реальной процессии на Страстной неделе, что в Латинской Америке происходит повсеместно, пышно и регулярно. И так они засиделись до полной темноты за окном, хотя супруга Сени была стопроцентным жаворонком и очень рано вскакивала по утрам, зато и вечером «выключалась» тоже раньше мужа.

– Больше всего в жизни, – зевая, сказала она, – Бунюэля интересовали сон и смерть. Эти темы постоянно эксплуатируются в его фильмах. Он и кино снимал как сновидение: без видимой связи между сценами, иногда без сценария. Этой своей связью с бессознательным он очень пришелся по вкусу сюрреалистам, но сам себя в готовые рамки старался не загонять. Знаешь, о чем он мечтал после смерти?

– О чем?

– Что ему будет позволено раз в пять лет тихо вставать из гроба, неузнанным пробираться к газетному киоску, покупать свежие газеты и узнавать, как именно страдает несчастный мир. Потом, говорит, я, успокоенный, лягу обратно, зная, что ничего в сущности не изменилось. Чудно́, правда?

– Правда. Только мне больше хочется про Симеона узнать, а не про Бунюэля. С этим-то все более-менее ясно.

И они проболтали еще какое-то время, пока Оля на глазах не стала зевать и клевать носом.

– Ну иди, иди. А то свалишься замертво.

– Нет. Идем со мной. Ты знаешь, что я без тебя не хочу и не люблю спать.

И они пошли в спальню, чтобы посмотреть еще одно кино с неизвестным сюжетом, каждый свое, как это обычно бывает с людьми ночью.

И в эту ночь (чего только в жизни не бывает!) Семену Ивановичу приснился Симеон Столпник. Это был кинофильм для одного зрителя. Во сне, который сам по себе – кинофильм, Семен Иванович смотрел кино, в котором сам же и принимал участие. Он был внизу, под столпом, среди толпы. Над ними было бездонное синее небо, и было жарко. Рядом с Сеней был и воришка, которому отрубили руки, и его жена с малышом, и мерзкий карлик, и его коза, и еще много самых разных людей, включая дирижера Сениного оркестра. А Столпник стоял наверху с развевающейся бородой и с распростертыми руками. Он молился. Слова молитвы было хорошо слышно, но Симеон говорил на своем языке, видимо на сирийском, и смысла Семен Иванович понять не мог. Потом Столпник прекратил молитву и посмотрел вниз, прямо на Сеню. Всё вокруг замерло.

– Красота без Бога – обман, – четко и громко по-русски произнес святой, глядя в глаза именно Семену Ивановичу. Именно ему и никому больше. – Повторяй!