Андрей Ткачев – Сеня Столпник. Почти фантастическая повесть (страница 2)
Согласитесь, это страшные щупальца, лезущие тебе под кожу и даже глубже, не делая даже элементарного разреза. Кровь не льется, анестезия не нужна, а проникновение во внутренний мир совершается. Смысловая связь между просмотром фильма и сновидением давно известна специалистам. У них для этого даже есть свой специальный термин – «ониризм», от греческого όνειρο – «сновидение».
И даже по времени первые коммерческие кинопоказы братьев Люмьер[13], и на бульваре Капуцинок в Париже, и в Лионе, очень близки к выходу в свет монографии Фрейда[14] «Толкование сновидений». «Прибытие поезда на вокзал Ла-Сьота» совершилось в 1896 году, а фрейдовское
Так что «плюшевая утроба» – это не оговорка. Это довольно меткая аналогия в отношении зрительного зала. Жаль только, не мною придуманная аналогия, а напрокат взятая у одного нобелевского лауреата, сказавшего:
Поначалу Сеня и вправду уснул. Во-первых, потому, что коль киносеанс есть сновидение наяву, на нем уснуть – не грех. Во-вторых, потому, что он устал сегодня на репетиции и плохо спал в предыдущую ночь. А в-третьих, потому, что он был до мозга костей любителем звуков, божественных и гармоничных, а вовсе не движущихся картинок. «Неисправимый звуколюб», как иногда называла его жена, вычитав это словосочетание опять же у Мандельштама. На походы в «Иллюзион» он соглашался больше из любви к жене, чем к кинематографу. Жена же смотрела на экран глазами специалиста и даже делала в телефоне какие-то заметки.
– Сеня! Не спи! – Она легонько толкнула мужа в бок.
– А? Что? – Семен Иванович открыл глаза и изобразил на лице заинтересованное внимание.
На экране обросший косматой бородой очень худой человек, одетый в какие-то тряпки, стоял на высоком столпе коринфского, кажется, ордера и вокруг него на земле крутилась какая-то незнакомая жизнь. Люди, один другого страннее, приходили и уходили, о чем-то спорили, что-то спрашивали у косматого человека. Он, не сходя со столпа и ни к кому не прикасаясь, творил чудеса. Например, вору, которого поймали и которому отрубили кисти рук, он возвратил конечности. Правда, первое, что тот делает возвращенной рукой, это дает шлепок собственному ребенку, что как бы намекает на несовершенство даже чудесного добра. Дьявол хочет свести худого человека со столпа и в виде Иисуса Христа является со льстивыми предложениями.
– Оля, это бред, – произнес минут через десять Семен Иванович. – Что мы здесь делаем?
– Это не бред, невежда. Это классика.
– Кто этот мужик?
– Это древний святой, Симеон Столпник[16].
Сеня помолчал минуту и с кислой миной спросил опять:
– Кто снял этот фильм, француз? (Французов Сеня стойко недолюбливал.)
– Нет. Испанец. В каком-то смысле даже мексиканец. Тише. Я потом расскажу.
Сеня опять закрыл глаза, но уже не спалось. Тогда он открыл один глаз и постарался вникнуть в происходящее. Фильм действительно заинтересовал его, и он открыл второй глаз. Этот косматый, худой человек, величественно стоящий в полный рост на высоком столпе, и был Симеоном Столпником. Площадка на вершине столба, на которой он стоял, была со всех сторон ограждена защитными веревками. Видимо, для того, чтобы во сне обитатель этой рукотворной возвышенности не скатился и не грохнулся вниз. Но он, кажется, и не спал вовсе. Это внизу люди по временам затихали, побежденные сном, а Сименон знай себе молился Отцу, то поднимая худые руки вверх, то разводя их крестообразно в стороны.
К нему опять пришел дьявол. На этот раз он приехал в гробу из глубины пустыни.
– Почему здесь так много нечистой силы? – шепотом спросил Семен Иванович у супруги. – Как у Гоголя в «Вечерах на хуторе близ Диканьки»[17].
– Потому что Симеон – великий святой. Он раздражает дьявола своей святостью, и тот хочет ему во что бы то ни было помешать. Видишь, уже третий раз искушает его.
– Третий? А какой первый?
– Девочка, которая ругалась по-латыни. Ты что, проспал?
– Не знаю, – слукавил Сеня. – Может, просто не обратил внимания.
Лента в целом небольшая, всего сорок шесть минут. Гораздо короче привычных фильмов. Поэтому вскоре на экране развернулись последние сцены, где побритый Симеон в современной одежде сидит в каком-то баре с искусительницей. Искусительницу, вернее опять дьявола, но в новом обличье, играла все та же женщина, которая в виде Христа и в виде блудницы уже появлялась возле столпа. «Видимо, у них с финансированием было туго», – подумал про себя Семен Иванович, и в это время попал в яблочко. Денег на проект в далеком 1965 году у Бунюэля, действительно, не хватало, и этим объяснялся и урезанный хронометраж, и другие вынужденные скромности киноработы.
Семен Иванович тряхнул головой. Говоря по-простому, он что-то почувствовал, но ничего не понял. О главном герое он ничего не знал. Выдуманный это персонаж или реальный? Если реальный, то для понимания фильма надо что-то знать о нем заранее, а не так вот смотреть, как баран в новые ворота, и обо всем шептаться с женой. Надо хоть теперь, постфактум, найти поясняющую информацию.
В какое время происходило это стояние на столпе и в каком месте? И зачем он это делал? А главное, не было ясно: издевается автор над главным героем, смеется над ним или, наоборот, уважает его и даже восторгается. Как-то смутно чувствовалась смесь того и другого. Словно сердце и голова режиссера разошлись в разные стороны, и головой он уважает главного героя, а сердцем подсмеивается над ним. Или наоборот: сердцем любит его, а умом насмехается.
В зале зажегся свет, и, значит, та горстка зрителей, что еще недавно спали с открытыми глазами, проснулись. Сеня с женой двинулись в сторону зеленой стекляшки с надписью «Выход», и вскоре свежий воздух вечерней Москвы лизнул их в лоб и в щеки, как резвый пес, радующийся возвращению домой своих хозяев.
Какое-то время они шли молча. От Котельнической[18] до их дома на Новом Арбате минут сорок пять пешком, если не старыми ногами. А ноги у Сени и Оли старыми вовсе не были. Интеллектуалы оба, они хорошо знали историю родного города. Они знали, почему называется так или иначе очередная улица, кто из знаменитостей где жил и прочее. К тому же они любили болтать друг с дружкой, и им никогда не было скучно. Вот и сейчас, помолчав минут пять и свернув на Солянку, Оля сказала:
– Жаль, что таких фильмов не было в Союзе. В нашем детстве и ранней юности.
– Ты много потеряла, что не видела это раньше?
– Дело не в этом. Просто целые тематические куски из нашего кино были выброшены.
– Да там сплошной «опиум для народа». Ты что? В Союзе другое кино было, и тоже хорошее.
– А ты знаешь, что вскоре после изобретения братьев Люмьер на свет появились все жанры. Прямо все-все. В самые первые годы.
– Что, и обнаженка?
– Какая обнаженка? Настоящий разврат, +21 и хуже. Но не только это, а и комедия, и научная фантастика, детективы, ужасы. Ну, в общем, все жанры сразу освоили новую технику. Это на Западе, но не в России.
– А у нас что?
– У нас вскоре произошла революция и взяла кинематограф под полный контроль. Это было совсем молодое искусство, почти экспериментальное, и тут на взлете на тебе – полный контроль государства. А это что значит? Буржуазный разврат нельзя, но и религию тоже нельзя. Наши советские киногерои и грехов страшных не совершали – не положено было, но и веры никакой не имели.
– Половина человека получается. Людям искусственно отрезали и голову, и это… гм-м, ты поняла.
– Да, дорогой. Советская эстетика и этика намеренно делали из человека чурбан какой-то без низких страстей, но и без духовных порывов.
– Ты это только что поняла или раньше уже студентам рассказывала?
– Я это давно поняла, только никому еще не говори ла. А вот посмотрела «Симеона» и поняла: в Союзе этого бы никогда не сняли из-за идеологических табу. Но ты прав, и откровенную грязь тоже у нас не снимали. Так что в чем-то польза была.
Они прошли молча еще один или два квартала. Потом Семен Иванович спросил:
– Обожди. А Тарковский когда снимал своего «Андрея Рублева»?
– Сейчас скажу. Да, кажется, в том же 1965-м и начал снимать.
– То есть их в одно и то же время зацепило, Бунюэля – с Симеоном и Тарковского – с Андреем Рублевым.
Они уже миновали Китай-город[19], оставили справа Лубянку и пошли по малым улочкам мимо уцелевших дворянских усадеб и влепленных по соседству жилых домов разных эпох. Вон в том ресторане любил бывать Гиляровский[20]. А вот та усадьба в дни московского мятежа анархистов была на время занята ими и эсерами. В этом храме венчался Пушкин. А в этом часто бывал Суворов[21]. А там… А вот тут… Так, бредя сквозь известные с детства улочки и вспоминая все, что знаешь об этих домах и их обитателях из книжек, можно с великим наслаждением бродить по Москве ежедневно.
Между тем древняя столица с наступлением сумерек стремительно оживлялась тем праздным людом, который каждый вечер наполняет собой бесчисленные рестораны, бары и кафе. Москва гуляет, Москва богатая. Москва бьет с носка и слезам не верит.