Андрей Ткачев – Главные вопросы: о Боге, вере, жизни (страница 9)
И вот мы едем полчаса или час, и мелодии меняются. Вдруг водитель мне говорит:
– Ну да, я подумаю над этим. Чего-то я над этим еще не думал.
То есть миллионы людей ни разу в жизни еще не думали над тем, почему, скажем, тот же Рахманинов лучше, чем Вилли Токарев. Просто не задумывались. А надо бы это сделать.
Музыка есть способ проникнуть в человека. Когда нам подается вербальная информация, мы как-то можем ее остановить, разобрать, отвергнуть. А вот информацию, которую несет музыка, сложнее блокировать. Она может навеять человеку тоску и уныние или бодрость и радость. Но радость может быть какой-то бесовской, а может быть Божией.
Музыка информирует нас о многом. Один человек написал сонату, другой, скрипач, долго разучивал ее, пытаясь вникнуть в каждую ноту, в каждый переход, в каждое колено. Разучил, исполнил. Автор поблагодарил его, сказав, что он прекрасно исполнил его музыку. Тогда скрипач спросил:
– Зачем ты бросил жену с ребенком и женился на другой женщине?
– А откуда ты знаешь?
– Да у тебя в музыке все это звучит.
И он рассказал ему еще какие-то факты, как будто читал его тайную биографию. На вопрос, откуда он все это знает, ответил: «Просто я долго разучивал твою музыку».
Вообще звук – это исповедь. Почему говорят, что скрипка плачет, например. То есть человек выплакивает душу звуком. Одной музыкой можно сделать очень многое.
Александр Скрябин, например, хотел приблизить конец света с помощью симфонии конца света. Он написал музыку и хотел исполнить ее на Тибете. Он специально выбрал такое место, чтобы, как только он ее исполнит, небо спустилось на землю, история закончилась и наступил бы конец всему. Только незадолго до этого он срезал себе прыщик во время бритья, заболел и умер. А мысль у него была сыграть так, чтобы история закончилась, чтобы Бог сошел с небес на землю на Страшный суд. Понимаете, что может таиться в музыке? Сегодня какие-то девчонки играют в консерватории произведения Скрябина. А там, может быть, демонизма целый мешок? Может быть, это нужно играть какому-то очень сильному человеку, который все это может не впустить в себя? Сыграл, но дальше не впустил. Об этом мало кто думает.
Современному ребенку, конечно, нужно по возможности давать противоядия от пошлости, грязи окружающего мира. В этом отношении мне вспоминаются прозорливые слова последних оптинских старцев, которые говорили, что человеку нужно воспитать в себе музыкальный вкус – наслушаться хорошей музыки, воспитать в себе литературный вкус – прочесть хорошую литературу и приобрести вкус хорошего отношения от того, что видит глаз, – сценографию, живопись.
Заметьте, благочестивому еврею, особенно раввину, религиозно, законодательно и внутренним законом запрещено слушать поющую женщину. По их законам поющая женщина – это всегда разврат, это опасность для мужчины, даже если она будет святой. Почему музыка всегда выступала в виде соблазна? Почему, например, поющие сирены были для греков символом лютой смерти? Очевидно, здесь мы касаемся некой тайны проникновения музыки в сердце. Вот спели тебе что-то такое – и все, и забрали твою душу, и ты не можешь защититься от этого. Поэтому нам нужна эстетическая образованность, некая информационная защита.
Музыкальная грамотность – это очень важная сторона образованности. Например, греки говорили, что для того, чтобы быть образованным, нужно плавать, читать и петь.
Мы должны воспитать себя так, чтобы выключать радиоприемник или телевизор, когда мы чувствуем, что нам это не на пользу. Это либо должно быть воспитано эстетическими усилиями при помощи хорошего искусства, либо это должно рождаться от желания угодить Богу, от святости.
Вся наша эстрада – сплошное оскорбление чувств верующих. И страшнее всего пресная пошлость. Есть множество песен, и меня душит стыд за людей, которые написали этот текст, положили его на музыку и поют его. Конечно, там ничего не говорится про Бога, ни хорошего, ни плохого. Но тотальная пошлость, по-моему, является главным врагом веры. Она еще более опасна, чем какой-то явный грязный выпад против Церкви. С грязными выпадами мы разберемся, а от пошлости куда деваться?
Человеку трудно потянуться к пластинке или найти нужную волну. В советские времена можно было включить радио и попасть на час классической музыки. По-моему, это было прекрасно.
Была такая советская пианистка Мария Юдина, крещеная православная еврейка. Она в самые лютые годы, еще при жизни Сталина, выходила на сцену, крестилась и садилась за рояль. И никто ее пальцем не трогал. Она много говорила о том, что для верующего человека музыка – путь к Богу, потому что музыка подслушана у Господа.
Один из современных композиторов рассказывал мне, что в музыке существует три уровня потерь. Музыку надо подслушать, она рождается из каких-то небесных мелодий. Тонко настроенный организм композитора подслушивает где-то в иных сферах какую-то божественную мелодию, потом спешит записать ее, и на стадии записи он уже что-то теряет. Это первая ступень потерь. Потом, когда эту записанную музыку читает исполнитель, например дирижер оркестра, он тоже что-то недопонимает или воспринимает по-своему. Таков второй уровень потерь. А когда люди это слушают, совершается еще один уровень огромной потери, потому что каждый понимает музыку по-своему, и мы вообще, как правило, не понимаем изначальный замысел.
Музыка имеет божественную природу. Она просто громогласно, оглушительно и непререкаемо доказывает, что человек не произошел от обезьяны. Если бы это было так, какая скрипка вообще? Такой сложный инструмент, такие тонкие волоски, такая нежная мелодия, такие тяжелые дни, месяцы и годы труда – зачем это обезьяне? Зачем? Нет, мы не от обезьяны. Мы люди, мы от Бога.
– Человек, который способен забыться и отвлечься от окружающего и погрузиться в музыку вроде Второго концерта Рахманинова, – это прекрасный человек. Хотя это не знак здоровья и целостности его натуры.
В фильме «Чапаев» полковник белой армии играет «Лунную сонату», а солдат, денщик, ногой натирает паркет и просит этого полковника отпустить его к брату Митьке, который за какую-то провинность запорот шомполами, помирает и просит ухи. И полковник его не отпускает. Он очень хорошо играет Бетховена, но при этом он совершенно бесчеловечен по отношению к ближнему, и этот момент хорошо показан.
Во Львове во время войны существовал концлагерь, комендант которого был эстетом. Из евреев, которые до войны играли в оркестре оперного театра, он составил квартет. Перед этим квартетом поставили задачу написать несколько мелодий для лагеря. Они написали «Танго смерти» для людей, которые шли на расстрел. Музыка может быть в человеческих руках и такой.
Человека, друзья мои, одним Шубертом не исцелишь. Без Христа человек превращается в какое-то жуткое чудовище и берет себе в помощь Рембрандта с Моцартом и Толстого с Достоевским. И он будет жить такой сатанинской жизнью. Без Бога человека ничего не исцеляет, ХХ век доказал это.
Юмор в жизни верующего. Как шутить без греха?
Мир весьма смешлив. Но, с другой стороны, в Евангелии мы не видим Христа смеющимся и, пожалуй, даже улыбающимся. Все средневековые богословы об этом говорили, поэтому на смех было наложено некое табу. Но юмор было невозможно уничтожить, смех вырывался в карнавальную культуру, прорывался в быт, – он жил, но на правах приемного ребенка, а не родного.
Сегодня, когда все изменилось, когда само христианство стало в мире приемным ребенком, смех получил свои права. Теперь смеются над всем. Но все же надо задуматься, как вести себя в жизни в отношении этого понятия.
Мне кажется, что наиболее склонны к тонкому и непошлому юмору те, кто подвержен бедам. Например, совершенно особый юмор у еврейского народа. Как хотите, крутите, но у них какая-то целая жила, родник анекдотов.
Возьмем наших клоунов, без которых трудно представить себе детство, цирк, какой-то праздник. Клоун – это человек по амплуа, он всем сердцем знает горечь мира. Поэтому он постоянно плачет, пускает слезы длинными струями. Это человек скорбящий, обиженный, вечно падающий, садящийся на кнопку, наступающий на ведро с водой. Он такой и внутри.
Так вот, насмешить может тот, кто знает беду. Дурачок, который знает только сладкое и никогда не был бит, ничего не терял в своей жизни, насмешить никого не может, и шутки его точно будут ниже пояса, потому что выше он не поднимался. А вот оскорбленный, огорченный, замученный человек вопреки беде как раз умеет замечать в жизни то, чего не замечает его сытый, довольный, лоснящийся товарищ. Поэтому тайна смеха заключается в тайне скорби. И я думаю, что человек преодолевает личную и коллективную беду именно через добрую шутку.
На войне замечено, что в каждом более-менее большом подразделении был свой Василий Теркин. Тот самый, о котором написал Твардовский, – балагур, шутник, весельчак, умеющий воевать, но и умеющий собрать на привале вокруг себя людей и развеселить их, пошутить по-доброму. «Кто сказал, что нужно бросить песни на войне? После боя сердце просит музыки вдвойне». Сердце просит и шутку тоже. Люди навоевавшиеся, в очередной раз заглянувшие смерти в лицо, потерявшие товарища, чтобы не сойти с ума, нуждаются в шутке на земле, потому что, может быть, в раю не о чем будет шутить.