Андрей Терехов – Волк в ее голове. Книга II (страница 28)

Замок, к моему раздражению, не отпирается и на этот раз.

— Наверное, судебные работники… — Я показываю взглядом на пломбу.

Диана не отвечает.

— А ты точно не знаешь от чего вот этот, синий? — говорю я и вытаскиваю свою связку с ключом «NWSEAFOOD».

— Бля-а-а-адь…

— Чё?

— Ещё на шею себе повесь!

— Да чё ты? Вдруг он…

Диана отворачивается и складывает руки на груди.

— Окей, забыли. — Я демонстративно роняю ключи обратно в карман и показываю на выгнутую рябину. — Можем залезть по дереву в слуховое окно.

Ти-ши-на.

— Да, ты права, не стоит рисковать.

Диана молча всматривается в соседские дома.

— Можем сломать, — уверенно говорю я. Будто каждый Божий день Артур Александрович крушит замки как фарфоровые чашки. — Ты не видишь чё-то, похожее на рычаг?

Свет вновь тускнеет, и завывает ветер, обдаёт нас вихрями пыли. Голенькая рябина напрягается, скрипит.

— Рычаг?.. — глупо повторяю я.

— Эти дома такие печальные.

— Чё?

— Как брошенные дети. Все уезжают, уезжают, уезжают…

Волосы Дианы встают по ветру обрывками чёрного паруса. Да всю её вот-вот сдует или переломит надвое от напора, и мне хочется обнять её, пожалеть.

— Они говорили чё-нибудь? Ну, соседи.

Диана молчит.

Так и не дождавшись ответа, я ныряю вглубь зарослей и выцарапываю увесистую ветку, похожую на рога. То есть, Артур Александрович взломает замок? И плевал он, что взвоет сигнализация? Или что коллекторы следят за домом?

Ну да.

Конечно.

Нет проблем.

— Ты точно не против, если… — Я робко машу веткой перед Дианой.

— Чел, да Господи Боже!

Диана с раздражением выхватывает у меня псевдолом, вставляет между косяком и дверью и использует как рычаг.

— Давай-ка… — Она с кряхтением нажимает на ветку. — Давай-ка, ты поможешь?

Мои пальцы в кросах поджимаются. Как бы Артур Александрович ни хорохорился, душа его осталась зайчишкой-трусишкой, который до опупения боится полиции, судов, тюрьмы и спуска с Холма Смерти.

Впрочем, зайчишка сам позвал Диану.

Я тоже наваливаюсь на «рычаг»: дерево кряхтит, дверь кряхтит, пломба натягивается. Замок трещит и с фонтанчиком пыли-трухи-щепок выламывает косяк. Я замираю. Секунды тянутся в ужасе, ждут сирены, вертолётов, ОМОНа.

Ничего не происходит.

Официальное заявление: два гимназиста только что вскрыли частную собственность.

Неофициально: вы ничего не видели и не слышали.

Я дёргаю на себя створку и надрываю пломбу. Дверь открывается с трудом, со скрежетом, будто изнутри её схватили призраки и визжат от бессильной злобы.

Шаг.

Второй.

Лицо обдаёт спёртым воздухом и полумраком. Шелест берёз стихает до неясного гула. Бело-чёрные стволы за окнами гнутся от порывов ветра, и бледные тени скользят с пола на стены, со стен на пол и обратно.

Никого.

Передо мной скрывается в полумраке деревянная лестница на чердак. За ней белеет дверь ванной, правее колышется полосатая занавеска в комнату Дианы — вернее в часть коридора, которую тканью отгородили под комнату. Если пройти насквозь и отпереть тяжёлый хромированный замок, попадаешь в спальню Вероники Игоревны.

Легко и просто.

Под ногами хрустят осколки. В голове вспыхивает далёкое — словно десятилетнее — воспоминание: дыра в окне, булыжник, Валентин, звонок коллекторов. Я шарю рукой по стене, но вместо выключателя нащупываю тугую полоску скотча. Под ним чернеет надпись маркером (стикер жёлтый, как подсолнух): «Мам! Не трогай под страхом медленной и мучительной смерти!».

Когда Вероника Игоревна вернулась из пустыни, эти кнопки в прихожих, что у нас дома, что здесь, превратились для обеих Фролковых в поле боя. Диана больше не гасила свет — даже ночью, будто опасалась, что мама заблудится по дороге из туалета. Вероника Игоревна злилась и всё вырубала, батя бухтел насчёт электричества, но Диана заклеивала выключатель опять, подмечая, мол, некая дамочка уже потратила все деньги на «секту идолопоклонников».

Подобные стычки начались ещё при мне и, уверен, тянулись до нынешнего исчезновения Вероники Игоревны. Помню, я легко угадывал, кто недавно пришёл: если в прихожей царствовали сумерки — Вероника Игоревна, если лампа — Диана.

Я поддеваю ногтем скотч, и он отделяется с тихим скрипом.

У вас никогда не зудит в пальцах от странного желания поскрести и поотдирать всё, что плохо приклеено? Этикетки с бутылок, наклейки с яблок, катышки с шарфа?

Коваль обычно говорит, что мне не хватает секса. «Google» утверждает, что моя душа стремится к совершенству, к идеальной чистоте и гладкости.

Не знаю.

Мне тупо нравится отдирать.

Я оставляю скотч в покое и поворачиваюсь к прихожей-гостиной. В глаза бросается ещё один знакомец: красный аппарат с дисковым номеронабирателем. Не припомню, чтобы Вероника Игоревна хоть раз брала трубку, когда звонил городской телефон. Трели пульсирующим эхом расходились по комнатам, посуда на кухне дребезжала, в голове дребезжало, а он верещал и верещал, пока Диана со словами «ма-амм, ну сколько можно!» не отвечала.

Я снимаю пыльную трубку и слушаю гудок, протяжный и печальный. Под ложечкой посасывает от желания позвонить.

Кому?

Трубка с тихим стуком ложится на рожки, я прохожу вглубь прихожей.

Громоздятся картонные коробки, дремлет мебель под снежно-белой тканью — аккуратно упакованная, аккуратно проштампованная жизнь. Словно дом окутало простынями-призраками, простынями, в которых путаешься, простынями, которые укрывают тебя и душат с мягким шорохом, с едва различимым шёпотом: спи, спи, спи…

— Это ты сложила вещи?

— Чел. Б… блин. Полтергейст.

Я поворачиваюсь к Диане. Она сидит на пороге, и клубы табачного дыма завиваются над её головой серыми змеями. Сквозь них, поверх правого плеча Дианы, проступает луна. Бледный диск катится над обрывом, в синей проталине неба, в кайме из облаков. От этой картины в раме дверного проёма — день, силуэт Дианы, дым, луна — у меня по затылку пробегает холодок.

— Не сиди там. В прошлый раз за домом следили.

Диана не отвечает. Я не решаюсь настаивать и подхожу к занавеске (розочки на белом), которая отделяет следующую комнату. У порога, в полоске свето-тени, дрожит на сквозняке трупик мухи.

— У тебя бывает… сознание как бы прерывается?.. — спрашивает Диана.

— А?

— Как бы… как радиосигнал. — Она затягивается сигаретой. — Как мысли пытаются прорваться сквозь шум помех и… и шиш. Только редкие слова в шуме… как бы… как бы тени мыслей… своих? Чужих?..

Я замираю на полушаге. По спине пробегают мураши, желудок проваливается в ледяную яму.