Андрей Терехов – Волк в ее голове. Книга II (страница 20)

— Оба — свободны.

Он демонстративно идёт к бараку, а я не двигаюсь, я до эйфории ошалел от собственной наглости.

— Лихо ты вжарил. — Валентин поворачивается ко мне и с тревогой всматривается в пятно. — Тебе не надо в больницу? К хирургу, там, к патологоанатому?

Доля истины в этом присутствует: Артур Александрович ощутимо подтекает. Может, и впрямь к врачу? А Диана со своей конспирацией и топором пусть отправляется подальше. Скажу, порезали бандиты, или нож соскочил с хлеба, или инопланетяне изучали человеческую анатомию…

Пауза затягивается.

— Все путём. — Моё лицо изображает безмятежность. — Чё там в бараке?

Я направляюсь за Леонидасом. Валентин следует за мной и по-прежнему таращится на пятно крови.

— Там дохлая мышь, и она как-то подозрительно на всех смотрит. — Он задумывается и добавляет: — В церкви есть аптечка.

— Всё нормально.

Я демонстративно касаюсь пальцем липкой, влажной раны и, конечно, на коже отпечатывается красный кружок. Валентин смотрит на меня, как на идиота.

— Давай-ка деда наберу и сцыганю аптечку.

Из барака вываливаются классы, на узком настиле возникает пробка.

— Не надо никому звонить, — прошу я и, уступая дорогу Шупарской, едва не падаю. — Блин!

Валентин отмахивается, достаёт телефон, и на миг хочется принять эту помощь. Расслабиться, успокоиться, дать другу позаботиться о себе. Но потом Валентин поднимает взгляд — колючий, насмешливый взгляд человека, который делает что-то специально, назло. Который не помогает, а тревожит, беспокоит, бередит.

К моему горлу подступает раздражение:

— Ты себя видел? В гроб краше кладут.

— Мне поможет только опохмел. — Валентин подносит телефон к уху. — А тебе нужно промыть… перевязать. Что там делают? И не шататься со всякими рептилиями.

— Слушай, чё ты надоедаешь?

Лицо Валентина серьёзнеет, и рука с телефоном приопускается. Коваль и Олеся, которые фотографируются поодаль, оглядываются на нас.

Похоже, мой голос звучит громче, чем надо.

— Я, вроде как, помогаю, — с обидой отвечает Валентин.

— Если мне понадобится помощь от человека, который называет людей «рептилиями», я сообщу.

Валентин отшатывается и смущённо глядит по сторонам. Я шагаю прочь.

Сухая дорожка петляет, кроссовки окружает вода — проникает сквозь дырочки для шнурков, бежит ледяными змейками по стопе. На душе неуютно и гадко. Зачем я сорвался на Валентина? Туповатый, злобный десятиклассник с дырой в боку, который не понимает, что творит с жизнью.

Зато десятиклассник нашёл Диану. Хоть что-то сделал правильно.

Следующие минут двадцать проходят в поисках сортира, и он обнаруживается ближе в церкви, на самом краю болот. Типичный сельский туалет, где белеет рулон жёсткой, как наждак, бумаги, воняет сероводородом и бледно светит галогеновый фонарик на липучке.

Я забиваю брезгливость подальше: снимаю рубашку и аккуратно-аккуратно отлепляю бинты, которые вчера накрутил. С каждым слоем багряное пятно на белой ткани вырастает, отдирается все болезненнее, с большим трудом. Набегает страх. Наконец призрачный свет галогенки озаряет катастрофу: края пореза вспухли, вместе с кровью сочится прозрачная жидкость.

Кажется, идея Дианы прижечь рану, как учил дедушка Рэмбо, была неплоха.

Я бестолково смотрю по сторонам, отдираю кусок рулона и, стиснув зубы, промокаю нарыв, пятно на рубашке. Боль выжигает мозги; кровь размазывается по ткани, по туалетной бумаге, по пальцам.

— Издеваешься?

Наверное, я сделал что-то очень-очень плохое в прошлой жизни. Может, был южноамериканским диктатором? Ну, которого закатали в асфальт.

Я закрываю глаза, собираюсь с мыслями.

Надо одеться, обойти церковный холм и спуститься к стоянке. Найти нужный красный автобус среди табуна красных автобусов.

Разбудить водителя, дождаться, пока, шипя и лязгая, откроются двери. Вбежать в душный салон, распаренный солнцем, вспомнить, где моё место, и стащить куртку с верхней…

Чёрный брелок-браслет вываливается из кармана и с дребезгом падает на пол. От резкого звука меня охватывает страх. Сердце колотится, в ушах барабанит пульс.

Успокойся.

Успокойся же.

С минуту я перевожу дыхание, затем подбираю браслет и раздражённо, на ощупь запихиваю обратно. Промахиваюсь мимо кармана.

— Достал! — Я перехватываю украшение и с ненавистью смотрю на птичек.

Они разделились. Они разделились на две полых части, которые блестят на солнце и скрепляются защёлкой, как части медальона.

Чувствуя помесь любопытства и тревоги, я просовываю ноготь большого пальца между половинками и разъединяю их до конца. Тайник? Нет, слишком мало места. Не видно ни записочек, ни прядей волос, и только гравировка на внутренней стороне увековечивает «Омское товарищество ковшиков и литейщиков, 2002».

Проходит мгновение, прежде чем в голове мелькают строки из библиотечного реестра:

Мёртвые вороны Брониславы Новосёловой… Мои омичи…Омск… 2002…

Следом набегает чёрно-белое фото с объявления о пропаже Вероники Игоревны и фраза о браслете.

Я невольно выпускаю его, будто раскалённый уголёк, замираю, но украшение не грохочет о порожек. То ли время замедляется, то ли ускоряются мои мысли, и мёртвые птицы неторопливо-неторопливо падают вниз, будто вороны обрушиваются с небес на добычу.

Я падаю следом за ними — в один и тот же 2002 год.

В один и тот же сибирский город.

В одну и ту же фамилию, прошедшую весь двадцатый век.

Татьяна Антоновна, Вероника Игоревна, Бронислава Новосёлова — всё смешивается в моей голове.

Сон пятый

Невидимая горилла

Белым по синему бегут краски вдоль стен. Алый закат скользит по витринам с тушёнкой и стиральным порошком, по потным от духоты лицам. Проносятся шепотки, шаркают ботинки. Терминал электронной очереди качается от тычков посетителей и самозабвенно выплёвывает прямоугольные талончики.

— Клиент Б53, — звучит записанный голос. — Окно номер 2.

— Да занято оно! — кричит мужчина. — Почините свою дребедень!

Вообще дядька прав. Второе клиентское окно застолбил я. Застолбил надолго — так, что уже самому неловко. Люди подходят в очередях слева и справа, заполняют бланки, получают посылки, клеят марки, вскрывают конверты. Я же не двигаюсь. Будто воды реки огибают камень.

— Тебе всю газету? — спрашивает работница почты.

Немолодая, несвежая, усталая, она отнимает трубку от уха и постукивает по синему пластику нестерпимо красными ногтями («Цок-цок. Цок-цок»). На узкий нос уселись треугольные очки в отпечатках пальцев, алые губы нетерпеливо пожёвывают друг друга.

— Каждая страница факса оплачивается отдельно.

Я роюсь в куртке. При всём желании в подсчётах не ошибёшься: в левом кармане гуляет сквозняк, из правого косится Пётр I пятихатки.

— Нельзя только страницу про мёртвых птиц и женщину? Я же в заявке на портале им писал: «Новосёлова».

— Об этом следовало с ними договориться заранее. А не устраивать здесь…

Я краснею, бурчу что-то неопределённо-оправдательное.

Почтовичка бросает взгляд на часы и неохотно повторяет мои слова собеседнику. Слушает ответ. Красные ногти избивают синюю трубку, телефонный провод подёргивается, корчится под ударами. Мне скулы сводит от этого стука.

В ожидании я смотрю по сторонам. У первого окна пожилая женщина и парень ругаются-дерутся из-за очереди, рядом плачет малыш, а за ним выгорает в закате штендер Свято-Алексиевской пустыни.

ВСТРЕЧИ ДЛЯ ЧТЕНИЯ И РАЗМЫШЛЕНИЯ НАД СВЯЩЕННЫМ ПИСАНИЕМ, ДУХОВНЫХ БЕСЕД И ОБЩЕНИЯ. ПРИГЛАШАЕМ ВСЕХ ЖЕЛАЮЩИХ!

18.03 Центральная городская библиотека имени Н. Г. Чернышевского