Андрей Терехов – Волк в ее голове. Книга II (страница 18)

Надо его отвлечь. Как сквозь туман, я оглядываюсь по сторонам.

— А не может быть, что Вероника Игоревна в одном из этих скитов?

Жёлтые, как янтарь, глаза Валентин расширяются. Взгляд их по-прежнему прикован к пятну. Забавно: человек, который обтошнил все кусты морошки, беспокоится о чужом здоровье.

— Кровь, — шепчет он.

— Да фиолетово. Наверное, поцарапался. Дай сюда! — Я забираю ещё одну салфетку и усиленно тру пятно. Глаза щиплют слёзы. — Спасибки. Насчёт…

— Ты что? Ты плачешь?

Забавно. Я бы не донимал Валентина в такой ситуации, а он…

Потому что он добрее к окружающим?

Я задираю подбородок вверх и пошире открываю глаза.

— Соринка. Всё норм. Так… насчёт Вероники Игоревны?

— Прости?

— Вероника Игоревна, скиты?.. Тут батальон китайцев заблудиться может, никто их не найдёт.

— А-а… — Валентин скребёт щеку и с трудом отводит взгляд от бурого пятна. — Не знаю. Полиция была бы в курсе. Деда они точно спрашивали. Да свалила она. От рептилии твоей. Ты бы не свалил?

Я морщусь.

— Диана — не «рептилия».

— А её осьминоги?

— Осьминоги — головоногии моллюски. С рептилиями у них общего ноль.

— То есть, называть её головоногим моллюском?

— Валь!..

— Валю мутит. В особенности от разговоров про этих двух…

Он с трудом не заканчивает фразу.

— Не надо было вчера столько бухать, — с укоризной говорю я.

— Если бы кто-то отвечал на звонки, а кто-то другой не смотрел свои баттлы, а кто-то третий не засела с уроками… то кто-то, м-м… четвёртый мог бы придумать и более интересное занятие.

В голове товарным составом проносятся воспоминания: вечер, клубы пара, Диана.

Я отворачиваюсь, точно физическим действием сбегу от этих образов. Кроме нас, на площадке разговаривают отец Николай и Леонидас. Они странно похожи и различны: борода Леонидаса коротко острижена и вылизана до блеска, борода отца Николая взлохмачена и подметает внушительный живот. Жесты Леонидаса резки, черты напряжены. Дед Валентина двигается мягко и часто замолкает, чтобы перевести дух. Нездорово-бледное лицо осунулось, исказилось словно от боли.

— Чё там за контры? — спрашиваю я.

Валентин прищуривается. В глазах его проступает тревога.

— Жена, дочь… развод… кризис среднего возраста. Не знаю. Они в пустыни живут. И помогают по хозяйству в отличие от твоей Мадам Кюри.

— Зато на уроках у неё интересно.

— Мари Кю-ури, — с нарочитым французским «р-р» выдаёт Валентин. Отворачивается от деда, снимает с хвоста волос серую резинку и прикусывает. — Ирэн Кю-ури. Пьер Кю-ури. Бу-э-э-э-э.

— А сюда она приходила?

— Кто?

— Конь в пальто!

— Я, по-твоему, журнал её приходов-уходов веду? — Валентин морщит лоб, будто вспоминает. Его руки собирают волосы в хвост отточенными до автоматизма, какими-то женскими движениями. — Ну, было, кажется. Только не здесь, а внизу, где инсталляция.

— Чё?

Валентин закатывает глаза, но его опережает голос деда:

— … зато в 2008, когда монахи восстанавливали Захарьевский скит, здесь нашли сразу несколько групповых захоронений. Сейчас мы пойдём вниз, — отец Николай показывает на деревянную лестницу, которая спускается с холма, — и выйдем как раз к старым выработкам торфа. Администрация лагеря использовала их для захоронения тел, а один современный художник — для необычной инсталляции.

Валентин обеими руками показывает на отца Николая, мол, вот и объясненьице подоспело, и мы направляемся следом за классами.

Топот десятков ног качает лестницу. Она скрипит, осыпается пылью и щепками. Метрах в семидесяти ниже поблёскивает сукровица болот: отражает небо, холм, облака, кружит голову.

— Она здесь тупо гуляла? — спрашиваю я Валентина и едва не промахиваюсь мимо шаткой ступеньки. — Или чё-то делала? Искала?

— Обычно они ищут у нас смирения.

— «Они»?

Валентин неопределённо отмахивается, будто сам не до конца понял, что имел в виду.

Гомоня, классы спускаются к подножию холма. Здесь берёт начало ржавая, полузаросшая узкоколейка. Чёрные шпалы минут восемь петляют по хвойному лесу и вылезают на болотистую местность. Под ногами хлюпает, узкоколейку сменяет настил из берёзовых стволов. Мы идём по нему между бурыми отвалами торфа, между отражениями деревьев и синего неба.

— Как я говорил, религиозные обряды преследовались особо, — продолжает отец Николай и платком вытирает со лба искристые бисерины пота. — За исполнение треб мирянам удлиняли срок, духовных лиц… их расстреливали.

Трава и кусты уходят под черноватую воду. Пахнет сыростью, плесенью, гнилью. Берёзы мелькают островками — тёмные, сухие, выпитые без остатка мхом и паутиной. Классы добираются до обугленного кирпичного барака, и за ним показываются могильные плиты. Они веером расходятся к горизонту. На каждой выгравированы чёрно-белые фотографии в человеческий рост: люди в профиль и анфас — как в кино снимают преступников. Молодые и пожилые, усатые и бритые, священники, монахи и военные, мужчины и женщины — они смотрят с болотных кочек, с полузатопленных низин, и сухой мороз обжигает мою спину, поднимается к шее, передёргивает моими плечами.

— Это сюда ходила Вероника Игоревна? — спрашиваю я Валентина и показываю на могилы.

Он вяло кивает.

— Начальство лагеря, — продолжает отец Николай и задумчиво обводит взглядом инсталляцию, — не придумало ничего лучше, как бросать тела прямо в болота. Так что заключённые добывали торф по колено в мёртвых товарищах. Ну и, конечно, заражения, тиф, столбняк…

— Да… какая чушь! — в сердцах перебивает Леонидас. Он нарочито держится подальше от отца Николая, как знакомые люди после ссоры делают вид, что они «не с этим». — Не будет никто никого заставлять работать… в трупах. Тут вокруг болото — один шаг и человек сам пропадёт без следа. Что вы им головы сказками забиваете?

— Что же плохого в сказках? Мы все на них росли.

— Обычно сказки не разрушают семьи.

Классы просматривают на Леонидаса, шепчутся. Отец Николай миролюбиво поднимает ладони.

— Некоторые решения близких людей тяжело принять, — говорит он, — но, возможно, для них так лучше. На всё воля Божья.

— Послушайте, вы… — огрызается Леонидас. — Идите, забивайте головы кому-нибудь ещё!

Валентин черствеет лицом, но его дед спокоен. Отец Николай поправляет очки, которые вновь съехали на кончик носа, и приглашает классы внутрь барака. Леонидасу остаётся последовать за ними.

Я улучаю момент и ухожу по сухим островкам — промеж могильных плит, за ржавую поросль затопленных берёз.

Воздух насыщается влагой — плотнеет, тяжелеет, как мокрая губка. Звуки гаснут, смолкают птицы.

Безмолвие, безветрие, солнце.

Что здесь искала Вероника Игоревна? Уж явно не смирения. Люди, которые сжигают уведомления коллекторских агентств, ищут чего-то другого.

Впереди показывается синяя табличка с названием инсталляции.

Памяти жертвам репрессий

Василий И. Романов

«Больше никогда…»

Слева и справа мелькают чёрно-белые лица: профиль и анфас, профиль и анфас. В нижней части снимков напечатаны короткие биографии, они кончаются одними теми же словами: