Андрей Тавров – Том 2. Плач по Блейку (страница 2)

Такому зрению вещи и существа, природа и культура предстают как (всего лишь) сгустки существования, временные кристаллы его, которые – имея в конечном счёте одну природу – могут легко переходить одно в другое (не говоря уж о том, что легко меняют свою размерность, свою геометрию и стереометрию, а внутреннее пространство способно, не переставая быть самим собой, обернуться внешним:

Говорит Татиана: у меня внутри ходит лев, там зовётся он Марк, там он грозен, улыбчив, зряч, и поёт он святой да единый, да неразменный напев, в райских садах он играет со мною в мяч.

(Ниже мы увидим, что человек у Таврова способен лежать в собственной утробе.)

Так же точно переходят друг в друга и меняют размерность и пространства, и времена: поэт смотрит на всё, о чём говорит, из такой точки, в которой всё одновременно и однопространственно (хм, да он и прямо в этом признаётся – в одном из стихотворений этого, второго тома: «Всё – настало»). Так Орфей, оставаясь рисунком на античной вазе, при этом взаимообратимо, одновременно», и чуть ниже, в другом: «Ненаставшее уже

…горит, словно ночной фонарь над яблочной Москвой-рекой, над баром, рождая Анн и птиц, и вещим паром клубится словно торс или букварь…

Сказать, что в стихах его непрерывно происходят метаморфозы, было бы огрублением: эти стихи состоят из метаморфоз и движения; преображающее движение тут первично, а наполняющие их существа и явления преходящи, тем более что в любой момент могут оказаться чем-то другим:

              я перестал быть а теперь стал тобой         в смерти унынии небытии маленький мальчик ещё не родившийся ещё не зачатый или маленькая девочка         одно непонятно – что за сила тянет нас выше              этого монстра полного мяса и крови —        всё выше со ступени воздуха на ступень воздуха

Напрашивается ещё формулировка, что стихи Таврова немиметичны – или миметичны в некотором другом, нетипичном, более глубоком смысле. Они не описывают наблюдаемой глазом поверхности мира – и это при том, что в них множество её примет, чувственных, узнаваемых, чуть ли не осязаемых деталей! – приводимых, правда, в неожиданные соотношения друг с другом. Они передают его глубинное устройство. С другой стороны: они и не иносказание, – они это глубинное устройство буквально являют. Позволяют, насколько вообще возможно, увидеть невидимое при помощи видимых, осязаемых деталей. Они – не зеркало, но многомерная модель. Язык потому именно и старается передать неязыковую реальность, что не является ею: сопоставимым образом модель молекулы, построенная, скажем, из пластмассовых или металлических деталей – то есть совсем из другого вещества, – даёт некоторое – конечно, приблизительное, но тем не менее, – наглядное представление о взаимном пространственном расположении входящих в неё атомов.

Да, образы Таврова очень зримы, зрительны, но правит ими тут куда скорее визионерство, чем эстетика: к перечню его обликов (неразделимых друг с другом, осуществляющихся одновременно): поэт, мыслитель, – чувствуется необходимым добавить третье, столь же от них неотделимое: визионер, видящий в предстоящем его взгляду мире процессы сразу на многих уровнях: от микро- до макромасштабов, от физики до метафизики (скорее – физику как метафизику).

  я вижу истончение любого предмета любой вещи – любая вещь истончается         как колодец вибрируя влагой         от гула низкого вертолёта

Являющиеся его поэтическому зрению образы так же ограничены в своих возможностях передать неизреченную основу всего сущего (она не только несловесна, но и необразна), как и слова языка, – и так же стараются, и делают, что возможно, и достигают своих – неминуемо ограниченных и условных – результатов. Тем более что, по словам – не поэта, но героя его, Ахашвероша, –

Мир не выглядит никак – выглядит лишь расшифровка ваша, одна на всех, с маловажными разночтениями.

Более того, визионерство Таврова ещё и обжигающе-чувственно (я бы даже дерзнула сказать – экстатически-чувственно). Он (вместе со всеми своими персонажами: они не только формы его воображения, они – его органы чувств) видит не одними только глазами и слышит не одними только ушами, но всем телом. Ахашверош его говорит далее так:

Петух растёт из моего загривка — Живое пламя, расклёвывает мне печень, голосит – и ангелы слышат. В вас слишком много глотков, говорят они, и голос их подобен чудовищной изнанке грома, похожей на болото с затонувшим зажжённым окном.

Мне уже не раз случалось говорить о том, что Тавров в своих текстах – и в стихах, и в прозе – создаёт собственную мифологию (и в этом мифотворении участвует едва ли не вся, в пределе, мировая культура, элементы которой изымаются поэтом из своих первоначальных контекстов и наделяются новыми, небывалыми значениями). Чуть более точным, пожалуй, было бы сказать, что он создаёт персональный эпос о непрерывном, длящемся с начала времён и по сию минуту творении мира. Марианна Ионова, тоже обратившая внимание на мифологичность его текстов, в своё время утверждала, тем не менее, что «единой мифологии на основе этих текстов не выстроить»[34]: что, значит, образы их не складываются в систему. На самом деле, если задаться такой целью, выстроить её, думается, всё-таки возможно, и это даже было бы интересной задачей: отбором персонажей и мотивов для этой мифологии, несомненно, руководит не (только, не всегда, не в первую очередь произвол и случай, но и) определённая логика; не говоря уже о том, что образами мифологического типа (хочется сказать – архаическими) тексты Таврова не только перенасыщены – они практически из них и состоят. Вот хотя бы – почти наугад:

В звёздах лежит человек, говорит Ахашверош, в утробе и звёздах, но не хочет рождаться. В собственной утробе лежит, в собственной детской слюне. Кто разбудит?

Другое дело, что такое выстраивание будет ложной, тупиковой целью, а потому – как ни жаль – не стоит труда.

(Куда более захватывающей задачей – в своём роде естествоиспытательской – было бы описать онтологию Таврова: не выстраивая системы, которая как таковая – жёсткая, застывшая – там вряд ли есть, у него же всё подвижно, но внимательно прослеживая приключения бытия и метаморфозы сущего в его текстах; физику и географию его мира; составить персональный его бестиарий, феноменологию, физиологию, этологию населяющих их существ – вроде вот таких: «Звери чудные там за решёткой – Артём да Иван, / плавники остры, как слюда, небрита щека, / и грызут они воздух, как кость, словно град Ереван, / и лакают луну, и роняют слюну, как река» или «Человек-бабочка, как воздух насквозь, гол. / Крылья повыцвели – тот ещё цвет, луч. / И он собран в грудину, как над Клязьмой внизу холм, / и он стянут в хребет, как серый медведь туч». И то, наверно, ложная цель, зато очень интересная.)

Мифология, хотя бы и авторская, здесь инструментальна не менее языка: она создаётся для того, чтобы быть преодолённой, – чтобы её условности вели к безусловному. Все мифологические персонажи, в ошеломляющем изобилии заимствуемые Тавровым для собственных целей из мировой культурной памяти (что дало основание, например, Сергею Алиханову отнести работу Таврова к «редчайшему виду интеллектуальной литературы» и отказать читателю в возможности понять написанное им «без системного гуманитарного знания»[35]) и приводимые им в неожиданные соотношения друг с другом и с другими текстообразующими элементами, – кажется, такие же (подвижные, преходящие) ступени к неизреченному, такие же способы его почувствовать, как и слова языка, противоположного, по мысли поэта, бытию. Думается, «системное гуманитарное знание» тут скорее введёт человека в заблуждение (оно-то как раз и запустит те самые типовые ожидания, которые неминуемо будут обмануты), подталкивая читателя к тому, чтобы разгадывать написанное поэтом, подобно головоломке, вычитывать подтексты, реминисценции и т. д. Систему (любую систему, все системы) тут ждёт посрамление, потому что Тавров только и делает, что расшатывает её, приводя её элементы в новое соотношение. Тем более что герои персонального мифа Таврова – Ахашверош, Ахилл, Гамлет, Орфей, Персефона, Овидий, Данте, Блейк, Антонен Арто…, совершенно так же, как в изобилии упоминаемые им предметы вещной реальности – как и было сказано, радикальным образом изъяты из своих изначальных контекстов, давших им более-менее общеизвестные смыслы, сохранив от этих общеизвестных смыслов разве что самое малое зерно, которое Тавров на свой лад перетолковывает, – и то, как именно он это делает, опять-таки достойно отдельного самостоятельного исследования. Да, конечно, знать, что стоит за каждым из упоминаемых поэтом имён, полезно. Но, каким бы парадоксальным это ни выглядело, правильнее всего тут, кажется, оттеснить это знание – не то чтобы совсем, но на периферию, включить как раз непосредственное восприятие, боковое зрение и следить не столько за персонажами и предметами как таковыми, сколько за их движением, за траекториями их взаимодействия. Картина, в которую всё это должно сложиться, по существу своему, подозреваю, вообще не предметна. И если задаться вопросом, что именно может (должно?) остаться в голове, в общем чувстве у читателя после того, как он вскарабкается по предлагаемым автором лестницам, – ответ получается примерно таким: что-то вроде переплетения светящихся, раскалённых, расплавляющих любые предметы – мирообразующих энергетических линий.