а сердце твое не со мною?»
говорит она.
«Ты трижды обманул меня
и не сказал мне» – говорит она
и выбрасывает
волосы в корзину.
Парикмахерши с лицами старух
и фигурами школьниц
курят у входа,
пока перекись водорода
заставляет волосы
забыть свой цвет,
забыть прошлое.
Здравствуйте, парикмахерши.
Я принесла вам
свою голову.
Я сажусь перед зеркалом
и сила уходит из меня.
«Стояли и курили, ждали чуда…»
Стояли и курили, ждали чуда.
Но осень желтый выдала билет.
Покоя нет, и счастья тоже нет.
Мне б просто унести себя отсюда.
Троллейбус полз по мокрой мостовой
и шевелил ленивыми рогами.
Чужие угощали пирогами.
Своим хватало просто, что живой.
Любовь текла в израненном стволе,
томилась в хирургических отходах,
свистела в легких мертвых пароходов
и окликала лезвием в спине.
В надломе поднебесной тетивы
тугую книгу мальчик раскрывает
и снова упоительно читает
мол, жили-были кто-то,
но не мы.
«Все катится к весне наперебой…»
Все катится к весне наперебой.
И скоро загорать и к речке бегать.
Как быть той женщиной, которая с тобой,
когда-то я умела это делать.
Так просто, так легко, так невзначай,
не ставя целей, перспектив не строя,
гулять или лежать. И кофе-чай.
И даже борщ. И первое-второе.
Шестого мая в небе полоса,
заживший шрам арктического фронта.
И там, где раньше были небеса,
гнездо воронье, а не горизонты.
«Октябрь – время скорбных урожаев…»
Октябрь – время скорбных урожаев.
Как хорошо в объятиях живых.
Мы бабушек рыдая провожали,
но быстро научились жить без них.
Но что-то вдруг о них напоминает:
знакомая косынка или тень,
из ледяных забвений возникает
еще при жизни слепленный пельмень.
Все эти тряпочки, подушки, статуэтки,
транзистора хрипящий адский хор,
просроченные в шкафчике таблетки
и мертвецы, смотрящие в упор.
Все что при жизни жгло и умерщвляло,
как дрожжи распирало ветхий дом.
С какого перепуга это стало 
