Андрей Тавров – Шесть русских поэтов (страница 14)
Так пуля вылетает из груди,
и прячется в патронник карабина,
будто вдова закрылась на засов.
Я крикну конвоиру – упади.
Увижу возвратившегося сына.
И поверну колесико часов.
Барчук
Была война. Метель мела.
Мы их раздели догола.
Скажи, к чему одежда мертвым?
Но в их толпе лежал один,
приличный с виду господин,
казавшийся чрезмерно гордым.
Холопья пуля под ребро
пронзила нежное нутро,
совсем не потревожив душу.
Он излучал живой покой,
средь мертвецов один такой,
что превозмог судьбу и стужу.
Нам было жаль, что он погиб.
Точеный рот, бровей изгиб,
достойный кисти живописца.
Покуда кость твоя бела,
цвести должна обитель зла.
И ненависть должна копиться.
Была война. К чему рыдать?
Нам не дано предугадать,
что уготовит нам Всевышний.
Мне в очи, барин, не смотри.
В раю танцуй, в аду гори.
Но среди нас ты будешь лишний.
Комвзвода дал приказ отбой
И мы сложили их гурьбой,
облив пахучим керосином.
И пламя улыбнулось нам,
Отчизны преданным сынам,
прощаясь с тем, кто отдан снам…
И вечно будет блудным сыном.
Хлеб упадет
Хлеб упадет.
И лампа упадет.
И запылает ситцевая скатерть.
И полудурок изгнанный на паперть
не зная ни о чем, откроет рот,
огромный рот, немой и бесполезный,
И осень глотку листьями забьет
и смочит губы окисью железной.
И смерть вокруг, и ей не все равно,
что здесь она – настолько ее много,
похлеще, чем в романах и кино,
и ей открыта каждая дорога,
что кружит, уменьшая шар земной
стремительною ниткой шерстяной.
Дурная весть становится кратка
для разговора, строчки дневника
нам все известно и без разговоров.
Растерянность в глазах у билетеров
поникших у киношного ларька.
Ее так много, будто мерзлых ягод
на обнаженных ветках за окном,
не сосчитать убытков или выгод,
настолько мир смыкается в одном.
И солнце стало будто в красной краске,
рассеянной по северным лесам,
И дурачок бежит в рогатой каске, 
