А на душе тяжёлый, чёрный камень,
остатки мыслей крошатся бисквитом,
и пропитался воздух сквозняками,
не помогает даже тёплый свитер.
Бежал из дома, будто от пожара,
(хотя готов к вселенской катастрофе).
Сижу в углу прокуренного бара.
Чего-то жду.
И пью остывший кофе.
Перебор
Молчит в западне фонарей
ночной опустевший город
и ловит сигналы морей
по спутниковым приборам.
Шипящие звуки волны
фильтрует холодный ветер,
обломок кровавой луны,
хоть тускло, но всё же светит.
Я пачкаю скукой холсты,
гляжу в потолок часами
до одури, до слепоты,
до жуткого скрипа зубами.
От вздохов опухла грудь,
боюсь, начинаю бредить…
Да… главное, не перегнуть
с масштабами личных трагедий.
Панацея
что за погода – дожди и разлуки,
время лишь тянется, время не лечит…
лечат улыбки и нежные руки,
звёздные ночи, случайные встречи,
музыка лечит, шелест берёзок,
тёплое море, закаты, рассветы,
лечат стихи и хорошая проза,
пение птиц незасушливым летом,
лечит кино о невиданном счастье,
лечат аллеи в ухоженном парке,
прикосновение пальцев к запястью,
чуть уловимый щелчок кофеварки,
лечат пласты облаков белоснежных
и ароматы душистой мимозы,
лечит надежда… а время, конечно,
может и лечит…
но без наркоза.
Смерть поэта
Осыпаются, вянут розы,
продолжения нет и не жду.
Растеряли все тучи грозы
и молчат, отражаясь в пруду.
Как в пучине костра, от шока,
просто выгорел я дотла…
Хладнокровно и так жестоко
ты и письма, и песни сожгла.
Вот и всё, что осталось от жизни —
горстка пепла и бурой золы
в неглубокой, чернеющей тризне
у подножия голой скалы.
Фантасмагории
Закрываю глаза и видения странные
проплывают неспешно внутри головы,
искажённые болью, избитые, рваные…
почему же они до сих пор не мертвы?
Пробивались ростками сквозь липкое, грязное,
пассажирским составом неслись под откос,
то порой становились словами бессвязными,
