Андрей Сухоруков – Эра креативности (страница 4)

Периоды после создания творческого продукта могут быть не только продолжительными, но и весьма опасными, поскольку оценки представителей различных сообществ могут иметь разрушительные последствия для идеи и карьеры авторов. Дж. Кэмерон, автор еще одного бестселлера про творчество – «Путь художника», рекомендует тщательно подбирать круг «допущенных» к своим творческим идеям людей (близкий вывод об ориентации на единомышленников есть и в работе М. Чиксентимихайи) и весьма внимательно следить за сохранением собственных психологических границ [8]. Собственно, о важности очень тонких и аккуратных отношений человека с господствующими представлениями, по сути, много говорится и в знаменитом исследовании «самоактуализирующихся людей» А. Маслоу. Среди 15 описанных им признаков немалая часть посвящена именно «границе» человека с социальным окружающим миром – таких, как принятие себя и других, автономия и независимость от окружения, осознанное отношение к социальным и культурным нормам, философское чувство юмора… 11

Получается, что если понимать креативность как создание «культурно-значимых» (в широком смысле этого слова) продуктов, то мы наблюдаем серьезные требования не только к уровню творческой активности человека в процессе разработки этого продукта, но шире – к его социальной и культурной компетентности, без которой оказывается очень трудно «прописать» в жизнь свои результаты.

Очевидно, что представленные выше понимания креативности предъявляют высокие требования: как к нахождению человеком нестандартного решения, так и к его дальнейшему оформлению и продвижению… Очевидно, что пока мы практически не приближаемся к вдению возможностей появления «массовой креативности», оставляя творчество в качестве весьма особой элитарной возможности. Кроме того, представленные выше модели кажутся недостаточными и по другой причине: как ни странно, используемые ситуации исследования не очень переносимы в массовую жизненную практику! Действительно, в экспериментах с решением «малых творческих задач» испытуемых в проблемную ситуацию погружал экспериментатор, он же оценивал их гипотезы с точки зрения соответствия нормативному решению, настаивал на продолжении работы до ее успешного завершения. Или мы уже заранее знаем, что именно открыл ученый (создал писатель, художник), чем он горел, – и смотрим, как он преодолевал многочисленные препятствия на пути к своей истине, сделавшей его знаменитым… Однако мы прекрасно понимаем, что в нашей практической жизни почти всегда все не так. Никто не информирует о встрече с важной для нас творческой задачей, не дает четкую оценку «правильно – неправильно» (скорее, наоборот, в нас интенсивно поддерживают стереотипные решения), никто не заставляет нас двигаться «до конца», да и задачи нашей текущей жизни вроде бы вряд ли претендуют на знаменитость и культурную значимость… А это значит, что необходимо искать и другой аспект креативности – откуда появляется (зарождается) стремление к творчеству, что помогает людям встать на этот путь и идти по нему, опираясь только на свои весьма туманные образы и почти не представляя, что ждет его в конце поиска… Это вопрос о внутреннем «двигатели креативности», о творческой мотивации, о внутренних факторах превращения человеком кажущихся обычными жизненных задач в творческие. Мотивация выбора творческой задачи (мотивация интереса). и

В серии экспериментов известного российского психолога В. Петровского, проведенных в 80-х годах ХХ века, исследовались тенденции выбирать рискованные цели при отсутствии к этому каких-либо побуждений извне [12]. Испытуемым необходимо было следить за двигающимся с постоянной скоростью объектом, переходящим из «видимой» в «невидимую зону», и останавливать его в выбранном ими диапазоне последней. В «невидимой зоне» также был отмечен диапазон, останавливать точку в котором было нельзя. Исследовалось, насколько близко испытуемые располагали «зону остановки» точки к «запретному диапазону», что показывало их готовность рисковать. Риск носил «бескорыстный» характер – то есть он никак не поощрялся, поскольку «официально» эксперимент посвящался совсем другому. Тем не менее в среднем около 20% испытуемых выбирали именно рискованную стратегию. В. Петровский увидел за этим не просто некие личные черты «склонности к риску» ряда испытуемых, а принципиальный психологический механизм проявления субъектности человека. Он назвал это «неадаптивной (надситуативной) активностью» – действиями, проявляющими внутренние мотивы человека проверить себя, узнать себя в новых, рискованных обстоятельствах (позже В. Петровский обозначил такие ситуации как решение «задач на я возможное»). Близкая по духу серия экспериментов несколько ранее был проведена другим известным российским психологом Д. Богоявленской. Предлагавшиеся испытуемым математические задачи имели два решения, но о наличии второго – более глубокого и обобщенного – не сообщалось. Тем не менее находилась группа решавших, которая интуитивно открывала такую возможность и не могла остановиться, не найдя второго решения, хотя опять же внешне это в эксперименте никак не стимулировалось [2]. 12

Подтверждение, что обнаруженные феномены носят универсальный характер, можно найти и в исследованиях зарубежных психологов. В исследованиях «уровня притязаний» знаменитого американского психолога К. Левина показано, что большинству людей свойственно выбирать более трудную задачу после успешного решения предыдущей, но с которой он надеется справиться (не резкий рост сложности). А в знаменитом законе Йеркса – Додсона, выведенном двумя английскими учеными еще в начале ХХ века, сформулирована концепция «оптимума мотивации». Согласно ей, самый частый случай успешных решений связан с сочетанием «средняя по трудности задача – средний уровень мотивации» (чтобы успешно многократно решать «слабые задачи», нужен, наоборот, высокий уровень мотивации, иначе эффективность быстро падает «от скуки»).

Сделаем, однако, серьезный скачок во времени, к работам 80-х годов ХХ века уже неоднократно упоминавшегося выше М. Чиксентмихайи. Его особый вклад в науку заключается в том, что он экспериментально показал ассоциирующиеся у людей с моментами счастья особые «потоковые переживания», для которых характерны захваченность управляемым движением к привлекательному результату, исчезновение «чувства я» и потеря чувства времени. Принципиально, на чем М. Чиксентимихайи настаивает в разных работах, что возникать такие состояния могут только при выборе человеком сложных и одновременно посильных задач («оптимум мотивации» (!)), хотя это и не является единственным условием. Более того, он обобщает, что «радость зависит от возрастающей сложности деятельности…», а «рост сложности является ценностью человеческого развития…» [24]. То есть можно предположить, что подобные выходы человека в такие «зоны самопроверки», где возрастает сложность его деятельности и «мерность» внутреннего мира, являются ключевым способом развития… Безусловно, ради научной точности необходимо сказать, что о важнейшей роли захватывающей человека творческой деятельности раньше работ М. Чиксентимихайи писал знаменитый советский психолог С. Л. Рубинштейн и его ученики [1]. 13

М. Чиксентимихайи подчеркивает и еще один принципиально важный разворот темы мотивации творчества (перекличку с которой мы находим и у ряда других авторов) – ориентацию человека не только на результат, но и на процесс «потоковых переживаний», который обретает самостоятельную ценность. Получается, нам важно не только решить привлекательную и трудную задачу, но и прожить в процессе решения моменты счастья предельного напряжения своих творческих сил! По сути, к близкому выводу пришел и Т. Голви, один из известных консультантов в сфере менеджмента и создателей коучинга: в своих работах он пишет о том, что в событиях нас больше всего удовлетворяют три вещи – новый продукт (результат), приобретение нового знания (умения) и удовольствие от самого процесса [4].

Когда мы попадаем в события, захватывающие нас и позволяющие выйти за собственные пределы, с удовольствием открыть в себе новые возможности и стать больше, чем мы были раньше, одновременно достигнув результатов или создав продукты «повышенной сложности» (которых мы раньше не достигали и которые не создавали), – мы можем считать такие события творческими. Соответственно, мы можем предположить, что существует определенный внутренний настрой на такие события – когда мы хотим оказываться там, где у нас получится создать новое и мы получим радость от процесса. Такую «мотивационную единицу» творчества можно назвать очень популярным в обыденной жизни, но почему-то практически неиспользуемым в психологической науке словом «интерес» (анализируя подобные феномены ранее, один из авторов этой книги раскрывал в кандидатской диссертации подобные мотивационные состояния через термин «потенциальные смыслы» (потенциальная творческая значимость событий, которую человек хочет проверить); наши коллеги обозначают внутреннюю готовность и настроенность человека войти в творческий процесс как «творческий потенциал» [17]). Интерес – это не просто потребность получить что-то важное, чего у нас нет и в чем мы испытываем нужду (так данный термин используется в социологии и политологии). Интересно оказаться там, где еще не был, и встретиться с тем, с чем еще не встречался; интересно пробовать себя в новой роли, узнавать свои возможности, выходить за границы известного – про себя и про мир. Интерес – это предвосхищаемая радость возможности творчества!