Андрей Стерхов – Последний рубеж (страница 86)

— Скажите, а правда, что в составе замзам-колы есть…

Он замялся, не зная, как продолжить.

— Если ты, майор, имеешь в виду эндорфин, — пришел ему на помощь Харднетт, — то да, содержится.

— Вообще-то, я не знал, как это вещество называется по науке.

— Эндорфином и называется.

— Признаться, господин полковник, это для меня темный лес.

— А чего тут сложного? Эндорфин — медиатор, который выделяет гипофиз. Это вещество возбуждает опиатные рецепторы коры головного мозга, действует как легкий наркотик. Ничего сложного, майор. Ничего сло… — И тут Харднетт резко оборвал сам себя на полуслове. — Ну да ладно трепотней заниматься. Все об этом. Понюхали друг у друга под хвостом, теперь давай о деле.

Грин облегченно выдохнул и с готовностью согласился:

— Давайте.

— Вероятно, догадываешься, что я бы хотел поговорить с чудаком, о котором ты докладывал Верховному?

— С Боррлом Анвейрромом Зоке?

— С ним с самым.

Грин, заметно ободрившись, доложил:

— Как только узнал, что вы прибыли, тотчас послал за ним курьера.

— Отлично! — похвалил Харднетт.

— Думаю, минут через пятнадцать — двадцать доставят, — прикинул Грин, взглянув на часы.

— Ну раз так, подождем, — кивнул полковник и предупредил: — Кстати, мне еще понадобится телекодовый канал со Станцией. Не надолго. Минуты на две.

— Могу прямо сейчас организовать.

— Подожди. Я, майор, сорок шесть часов назад еще в штаб-квартире на Ритме сидел. Дай очухаться.

Харднетт устало откинулся на спинку кресла и, сбросив сандалии, с удовольствием вытянул ноги. Его взгляд упал на портрет Альфонса Алли — действующего президента Большой Земли. Вернее, не на сам портрет, а на подпись под ним. Портрет висел как раз типовой. Тот самый, где президент напоминал состарившуюся проститутку: подкрашенные губы, подведенные глаза, румяна на обвисших щеках. А вот подпись вывели здесь необычную. Не первые две строки гимна Федерации: «Куда бы я ни шел, Большая Земля везде. Я буду, как ты. Ты будешь, как он: Мы будем, как все», а цитату из инаугурационной речи.

Почему-то.

«Мы стремимся придать миру свою форму, а не просто ждем, когда он сформирует нас. Мы хотим изменить события к лучшему, а не зависеть от их милости», — прочитал Харднетт и подумал, что, двигаясь по этому пути, не стоит забывать что иногда лучшее — враг хорошего. О-хо-хо и э-хе-хе…

Грин тем временем отошел к окну и, взявшись за рукоять жалюзи, спросил:

— Открыть?

— Ни в коем разе, майор, — взмолился полковник. — Утомило это чертово светило. Голова, что тот пирог яблочный, только-только вынутый из печи.

— Да, Рригель — солнце дрянней некуда, — посетовал Грин и глянул в щель жалюзи на площадь. — Просто подумал, что вы захотите взглянуть на парад.

— Уволь. А что, еще сверкают аксельбантами и бьют в литавры?

— Бьют и сверкают.

— Чего это они раздухарились?

— Давно на муллватов зуб точат. Хотят на их землях порядок навести. Конституционный. А тут такой повод отменный.

— Ты об украденном раймондии?

— Ну да. О раймондии.

— Объясни-ка, майор, как они о нападении пронюхали? — поинтересовался Харднетт.

Грин пожал плечами:

— Это секрет Полишинеля. — И, наткнувшись на недоуменный взгляд Харднетта, объяснил: — Дело в том, что немало местных подвизается на прииске в качестве разнорабочих. А там сейчас только и разговоров о пропавшем конвое. Каждая собака в курсе.

— И местные власти на сто процентов уверены, что это муллваты напали на конвой? — уточнил полковник.

Грин пожал плечами:

— Округ Амве, где все случилось, территория муллватов. Даже если муллваты ни в чем не виновны, все одно их сделают козлами отпущения.

— Выходит, аррагейцы мечтают о маленькой победоносной карательной экспедиции?

— Вот именно.

Харднетт пожевал закрашенными зубами искусственную нижнюю губу и огорченно сказал:

— Некстати все это. Я ведь и сам в Айверройок собираюсь. Помешают мне эти боевые слоны в посудной лавке.

— Тогда вам, господин полковник, стоит поторопиться. Они выступают сразу после парада.

— Надавить нельзя, чтобы переиграли?

— В данном конкретном случае — бесполезно.

— Что, настолько воинственны? — спросил Харднетт.

— Как и все люди, — ответил Грин и, продолжая глядеть на происходящее за окном, рассеянно пробормотал себе под нос: — Мы все безумно одинаковы.

Пробормотал тихо, но полковник услышал и обыграл:

— И одинаково безумны.

— Это точно, — встретив неожиданную поддержку, оживился майор. — Хлебом нас не корми, дай поиграть мускулами и побряцать оружием. И правители наши нам под стать. Обожают металл.

— Имеешь в виду звонкий? — Харднетт потер большим пальцем об указательный.

И услышал в ответ:

— И звонкий и глухой. Я говорю об их любимых игрушках: железных когортах, медных трубах, латунных кокардах и цинковых гробах.

— Ах, ты вот о чем. Ну да, так и есть — когорты и гробы.

Спорить глупо.

— Так есть, так было и так будет.

Грин произнес эту пессимистическую сентенцию с немалой печалью в голосе.

«Постоянное общение с работниками Министерства внешних сношений, поголовно зараженными вирусом прогрессистского мессианства, на пользу агентам Отдела внешнего мониторинга никогда не шло, — глядя на стоящего у окна майора, тут же подумал Харднетт. — Этот круг общения размягчает внутренний стержень и разжижает мозги. Любому. А тут и сам парень из гуманистического выводка. Тяжелый случай».

— Сколько тебе, майор, до ротации? — спросил он как бы между прочим.

«Между прочим» вышло не слишком удачно. Грин, уловив в голосе полковника подвох, оставил в покое жалюзи и резко обернулся.

— Полгода, — сказал он. — А что?

— Да ничего. — Харднетт отвел взгляд и, меняя тему, произнес: — Сейчас с Колеи на вертушке добирался, сон видел.

Грин и тут насторожился:

— Сон?

— Ну да, сон, сновидение. — Харднетт оттянул маску в районе правого глаза, просунул палец и почесал перемазанную в клейкой массе бровь. — И там, в сновидении, так было. Выхожу я, значит, из дома, ныряю под арку и иду вверх по улице. Понятное дело, что непонятно куда. Сон же. Во сне никогда не понять, куда идешь. Но, тем не менее, иду. Иду, иду, иду… И вдруг понимаю, что вокруг что-то не так. Вроде все как всегда, но все же что-то не так. Через какое-то время вдруг врубаюсь, что именно: все прохожие, все до единого, идут задом наперед. Ну, то есть, все спиной вперед шагают. Будто так и надо. — Полковник встал из кресла и прошелся по кабинету туда-сюда спиной вперед. — Вот так вот они все ходили. Кстати, приятно босиком ходить по холодному паркету. Не желаешь, майор, попробовать?