Андрей Стерхов – Быть драконом (страница 76)

— Мальчик, ты меня пугаешь. Это что — буддийский коан?

— Нет, что вы, дядь, — замотал малец головой, — вовсе это никакой не коэн. Марь Васильевна говорит, что коан — это когда нужно понять, почему так: если есть я, то есть и Вечность, но если есть Вечность, то меня нет. Вот то коэн. А это так, задачка на логику.

Окончательно припухнув, я замямлил:

— Марь Васильевна? Задачка? На логику?

— Угу, на логику, — кивнул пацан, после чего широко улыбнулся и, прошмыгнув у меня под рукой, поскакал вниз. При этом расставил руки на манер крыльев и загудел, словно пикирующий бомбардировщик.

— Весь мир — дурдом, а люди — его пациенты, — невольно вырвалось у меня.

Произнёс я эту фразу хотя и вслух, но так (ума хватило), чтобы малец ничего не услышал: человек с подвижной психикой, что та глубинная бомба — задел и слезай-приехали. С такими нужно быть поаккуратней.

Когда Альбина открыла дверь, я вместо положенного «здравствуй» доверительно сообщил ей:

— Гадом буду, пистолет принадлежал девушке по имени Эрн.

— Я очень рада за неё, — невозмутимо сказала ведьма, потянув меня за рукав. — Проходи быстрей, не разувайся и пока топай на кухню.

— Чего так?

— У меня клиент, так что подожди чуток. Я быстро. Пять минут, не больше.

Пройдя на кухню, я повёл себя по-хозяйски: быстро сварганил чашку двойного кофе, надыбал плюху и от нечего делать включил стоящий на холодильнике телек.

Ящик, как всегда, зажигал: шла передача с участием некой Маши Швондер — ленинградской школьницы, подавшей в суд на Министерство образования за то, что учителя-гестаповцы неволят постигать учение Дарвина. Девочка на полном серьёзе утверждала, что теория о происхождении биологических видов оскорбляет её религиозные чувства. Именно так: «оскорбляет» и «чувства». Пойти и застрелиться.

«Дура или прикидывается? — удивлялся я. — Как это чья-то научная теория может оскорбить то, что ты сам для себя держишь за истину? Наука есть наука, вера есть вера, и эти две вселенные не пересекаются».

Между тем гости в студии довели девочку-путаницу до слёз, и она завыла белугой. Но почему-то жалко её не было. Странно, но так. А когда вся такая на измене выбежала из студии, я вспомнил в тему ироничное послание графа Алексея Николаевича Толстого к начальнику Главного управления по делам печати Михаилу Лонгинову: «Полно, Миша! Ты не сетуй! Без хвоста твоя ведь попа! Так тебе обиды нету в том, что было до Потопа».

Неужели так трудно понять, что «способ, как творил Создатель, что считал он боле кстати, знать не может председатель Комитета о печати»? Ни председатель Комитета Миша не может. Ни школьница Маша. Ни её сумасбродный папа. Ни — даже — Папа римский. Ибо сия тайна велика есть.

Ну, да, в начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог и он посредством этого Слово создал Пределы и Запредельное. Хочешь в это верить, верь. Только так уж повелось в проявленном мире Пределов (о Запредельном помолчим), что, к примеру, математика базируется не на принципах неподвластному человеческому уму Божественного Логоса, а на понятных аксиомах и леммах. Биология в этом смысле ничем не отличается от математики, там тоже есть свои аксиомы. И в химии есть. И в физике. Можно верить, к примеру, что свет создал Бог в первый день Творения, но разве знание о том, как свет преломляется в различных средах, оскорбляет веру в его изначальную божественность? Любой трезвый ум скажет — нет.

«Знание не должно поглощать веры и, наоборот, вера не должна предписывать знанию», — говорил по этому поводу умнейший из драконов — Великий Неизвестный.

Умри, лучше не скажешь.

Когда участники передачи окончательно разругались и дело пошло к рукопашной, я вырубил ящик и порадовался за себя: «А всё-таки хорошо быть драконом».

Действительно — хорошо.

Расщеплённое сознание позволяет дракону одновременно и безболезненно исповедовать разные подходы к базовым понятиям бытия. Что есть огромный, просто огромный-преогромный ништяк.

Взять, к примеру, дракона по имени Вуанг-Ашгарр-Хонгль. Нагон Ашгарр думает, что наших прародителей слепил Господь из гончарной глины высшего сорта, Вуанг — что мы произошли от динозавров замысловатым путём эволюции, а я, Хонгль, то так думаю, то этак, а чаще всего никак не думаю.

Некогда мне думать о собственном истоке.

Работаю я.

Допив свой кофе, собрался закурить, но не успел. Альбина закончила сеанс и уже выпроваживала гостя, вернее гостью. Из прихожей донеслось:

— А ещё, Альбина Сергеевна, я иногда слышу голоса.

Говорила густым начальственным басом какая-то незнакомая дама. Я её не видел, но отчётливо представлял: бюст четвёртого размера, усики над верхней губой и Эйфелева башня на голове.

— О голосах, дорогая моя Надежда Львовна, мы с вами в следующий раз поговорим, — пообещала Альбина, щёлкая замками.

Наконец распрощались, дверь хлопнула, и хозяйка позвала меня в комнату.

Я сразу устроился на своём привычном месте — в углу дивана. Альбина, одетая не по-домашнему в строгий чёрный костюм, сначала распахнула шторы, открыла форточку, постояла какое-то время у окна, только потом села в кресло под пальмой.

Минуты две мы молча глядели друг на друга: ведьма не спешила начать разговор, а я не торопил.

Наконец она сказала:

— Тебе нужно сменить очки, дракон. Такие давно не носят.

— Поактуальнее темы нет? — хмыкнул я.

— Есть. Только не знаю, как подступиться.

— Говори, не бойся. Выслушаю и отпущу грехи.

— Про грехи, дракон, это ты в точку.

Ведьма вынула из кармана серебренный, украшенный рубинам портсигар, выбрала сигарету, прикурила от молнии, сотворив её между большим и указательным пальцами, сладко затянулась, выпустила дым и начала без обиняков:

— В мае, где-то между первым и девятым, пришла ко мне за помощью одна девица. Представилась Верой, на самом деле зовут Тоней. Разговоры начали разговаривать, выясняется: ребёночка родить хочет, да никак не может забрюхатеть. Вот такая вот, представляешь, проблема: хочет, а не может. К врачам уже вдоволь находилась, разуверилась, решила к ведьме обратиться. Знакомые знакомых ко мне прислали.

— Ну и как? — поинтересовался я, пока Альбина затягивалась. — Помогла?

— Пыталась, но… — Альбина развела руками, при этом пепел с её быстро тлеющей сигареты упал на ковёр. — Даже мне оказалось не по силам. Три сеанса провела по полной программе, а только никакого толку. Когда в четвёртый раз пришла, я не поленилась, глубже копнула. Тут-то вся правда-то и всплыла: дело, оказывается, не в ней самой (с ней как раз всё нормально), а в её мужике. Взялась я тогда через неё на него воздействовать. Научила всему, пантакль сунула, зелья проверенного отлила, но и тут… — Альбина горько усмехнулась. — Ладила, как говорится, баба в Ладогу, а попала в Тихвин. То ли она чего не так сделала, то ли мужик совсем никудышным оказался, а только не выгорело дело.

Альбина поискала глазами пепельницу, нашла на журнальном столике и поднялась из кресла. Расставшись с окурком, в кресло не вернулась, сложила руки на груди, поёжилась так, будто озябла, и стала ходить туда-сюда по комнате.

«Эка проняло тётку прожжённую, — удивился я. — Давно её такой не видел».

Только подумал, Альбина замерла и повернулась в мою сторону:

— Что?

Словно услышала мои мысли, да не разобрала.

— Ничего, — поторопился сказать я. — Просто не пойму пока, зачем ты мне всё это рассказываешь. К чему собственно клонишь.

— Слушай-слушай, дракон, сейчас поймёшь, — уверила она. Вновь заходила из угла в угол, рассказывая при этом: — Когда Вера-Антонина в очередной раз плакаться пришла, я ей и говорю: бери-ка ты, сердечная, мужика своего за хобот, да поскорее ко мне веди, сама его на месте поправлю. По-другому никак.

После этих слов Альбина остановилась около пальмы и замолчала. Будто вспомнила какую-то очень важную деталь и стала её осмысливать. Я немного подождал, но когда пауза затянулась, полюбопытствовал:

— И как? Привела Вера-Антонина к тебе своего мужика?

Альбина очнулась, посмотрела на меня так, словно видит меня впервые, потом некоторое время врубалась в суть вопроса, наконец ответила:

— Да. То есть, нет. Нет, не привела, а потом и сама куда-то пропала.

И дальше уже слова потекли из уст ведьмы, как вода сквозь дыру в плотине:

— Три месяца прошло, я уже и думать про неё, откровенно говоря, забыла, как вдруг вчера вечером явилась. Явилась, забодай её комар, не запылилась. Пришла вся такая всклоченная, начала плести что-то бессвязное, ересь какую-то, а потом вдруг бух — в обморок хлопнулась. Я её так, я её сяк, я её по мордасам, а она ни в какую. Не хочет в себя приходить и всё тут. Хоть тресни. Я бегом на кухню, воды набрала, нашатырь разыскала, возвращаюсь, смотрю — что за чёрт! — нет девахи моей. Смылась. Вот, думаю, актриса театра погорелого. Чего думаю, приходила? Что хотела? Ну, а вечером того же дня обнаружила, за чем она приходила, ради чего весь этот спектакль устроила.

Тут ведьма глубоко вздохнула, опустила взгляд долу и стала тереть ладонь о ладонь.

«Нашкодившая семиклассница в кабинете директора школы», — подумал я и подбодрил:

— Не бойся, Альбина, никому я твою тайну не выдам. Честное драконье.

Альбина кивнула — верю.

Потом сказала сама себе:

— Ладно. Будь что будет. А как иначе?

И удалилась в кабинет.