Андрей Степанов – ЧВК "МИР" (страница 3)

- ...Волков?

Владимир замер.

- Пашка?

- Где ты?

- На позиции.

- У нас...

Филатов замолчал, Владимир услышал треск.

- У вас что?

Ответа не было.

- Пашка!

Только помехи.

Потом чужой голос:

- Первый, отходите. Повторяю, отходите.

Владимир посмотрел вокруг: отходить было не с кем. Он поднялся медленно, очень медленно, обернулся еще раз.

Он знал каждого из них. Знал, кто курил самые дешевые сигареты, кто писал домой каждый вечер, кто боялся темноты, кто постоянно рассказывал про будущую свадьбу, кто хранил фотографию дочери в нагрудном кармане, кто обещал после службы купить машину, кто хотел открыть шиномонтаж, кто собирался неделю спать.

Все эти люди были здесь, и теперь их не было. Владимир стоял среди дыма и обломков, держа в руке рацию, и никак не мог понять одной простой вещи: почему он? Почему именно он остался?

Он проверил себя еще раз. Кровь была, царапины были. Ударило хорошо. Но он стоял, мог идти, мог говорить, мог дышать. Значит, жил.

Владимир посмотрел на свои руки. Они дрожали совсем немного. Он сжал пальцы в кулак. Дрожь не прошла.

Позже ему рассказывали, что спасатели нашли его почти случайно.

Что подразделение, которое должно было прийти на помощь, само попало под огонь, что бой продолжался еще несколько часов, что часть людей из соседних групп погибла, что Пашка Филатов числился среди пропавших, а потом нашли нескольких раненых. Что его самого считали погибшим.

Владимир почти ничего из этого не запомнил. Он запомнил только дорогу, пыль, двух ослов. Климова. И ногу Лапина, поднятую в двухстах метрах от него. Иногда, уже после демобилизации, ему снилось, что Филатов все-таки успел добежать. Он появлялся из-за стены, весь в пыли, злой и живой, садился рядом и говорил:

- Ну что ты опять рожу сделал?

Владимир во сне обычно отвечал:

- Да нормально все.

И просыпался. Каждый раз - один.

Через несколько недель после той атаки Владимиру сообщили, что Пашку нашли.

Он был жив, ранен, и после его перевели в другое подразделение. Сержант прочитал сообщение несколько раз, потом положил телефон.

Это была хорошая новость. Он должен был радоваться, но почему-то не смог.

Потому что с того дня в нем поселилось ощущение, от которого он так и не избавился потом: его выживание оказалось не наградой. оно оказалось обязанностью.

А кому и зачем он теперь был что-то должен, Владимир не знал.

Глава 2. После

Война закончилась для Владимира Волкова не тогда, когда ему выдали документы о демобилизации, не тогда, когда он снял форму и впервые за долгое время надел обычную гражданскую одежду, и даже не тогда, когда он перестал просыпаться от каждого резкого звука. Она закончилась в тот день, когда ему сказали, что его рота больше не существует, и с этого момента все остальное оказалось каким-то приложением к главному событию, которое уже произошло и которое нельзя было отменить.

В госпитале Владимир провел почти месяц. Ничего серьезного с ним не случилось: несколько осколочных царапин, контузия, поврежденное ухо, которое первое время почти не слышало, и синяк такого цвета, будто кто-то пытался покрасить его половину лица фиолетовой краской. Врачи говорили, что ему повезло. Это слово Владимир возненавидел. Ему говорили его часто.

Повезло, что остался жив. Повезло, что не потерял руку. Повезло, что слух восстановился. Повезло, что осколок прошел по касательной. Повезло, что успел пригнуться.

Каждый раз Владимир кивал, потому что спорить с врачами не хотелось, а объяснять, почему слово «повезло» раздражает, он не умел. Однажды молодой доктор, совсем еще пацан по сравнению с ним, посмотрел историю болезни и спросил:

- А дальше что будете делать?

Владимир сидел на краю койки и натягивал носок.

- Жить.

Доктор улыбнулся, решив, что это шутка. Волков не улыбнулся.

После госпиталя была комиссия, документы, подписи, несколько кабинетов, где люди с усталыми лицами задавали одни и те же вопросы, словно проверяли, действительно ли он тот самый человек, который числится в бумагах. Потом ему выдали справку, несколько рекомендаций и сумму денег, которая на тот момент казалась значительной, а через пару месяцев стала совершенно смешной.

Когда он вышел из здания, стоял обычный солнечный день: на парковке женщина ругалась с водителем, двое школьников ели мороженое, мужчина в синей рубашке говорил по телефону и смеялся. Автобус подъехал к остановке, люди спокойно вошли внутрь, кто-то передал водителю мелочь, кто-то пробормотал, что надо бы открыть двери пошире.

Никому не было дела до того, что Владимир Волков только что вернулся. Город продолжал работать, и это почему-то оказалось самым неприятным. На войне смерть хотя бы имела наглость происходить громко. Здесь же все умирало тихо: мечты, планы, привычки, отношения, а иногда просто желание вставать утром с кровати.

Владимир приехал к родителям с одним рюкзаком. Мать открыла дверь и несколько секунд смотрела на него, будто не была уверена, что это действительно ее сын, потом обняла. Он сначала стоял неподвижно, а потом положил руку ей на спину.

- Худой какой, - сказала она.

- Нормальный.

- Ничего ты не нормальный. Посмотри на себя.

- Смотрю.

Она еще немного подержала его и отпустила. Отец вышел из комнаты позже. Степан Волков постоял в коридоре, посмотрел на сына и сказал:

- Ну что?

- Нормально.

- Комиссию прошел?

- Прошел.

- Документы все получил?

- Все.

Отец кивнул.

- Хорошо.

На этом встреча практически закончилась. Никто не знал, что еще говорить. Владимир не рассказывал о роте. Мать несколько раз начинала спрашивать, но останавливалась, а отец вообще ничего не спрашивал.

В первые недели все относились к нему осторожно. Слишком осторожно. Будто Владимир был не сыном и не человеком, а предметом, который могли случайно разбить неосторожным движением. Ему это быстро надоело.

- Я не стеклянный, - однажды сказал он матери.

- Я знаю.

- Тогда перестань так смотреть.

- Как?

- Вот так, как сейчас смотришь.

Мать отвела глаза, и больше они к этому разговору не возвращались.

Владимир попытался найти работу. Сначала ему казалось, что это будет легко. Он был здоров, физически крепок, имел военную специальность, опыт, умел водить, стрелять, ориентироваться на местности, мог работать практически без выходных. В армии он привык выполнять задачи, которые нормальному человеку показались бы неприятными или тяжелыми.