Андрей Соболев – Хартия Теней (страница 2)

Карл облокотился о холодную стену, вынул трубку; первый затяг заглушил запахи комнаты. Мысль, как клинок, нашла точку: две-три твари вместе не работают – распри неизбежны. Значит, это не союз, а конгломерат – чудовище, сшитое магией. Проверить было просто. Он достал из внутреннего кармана кожаный свёрток, развязал тесёмки, посыпал рану девочки васильковым порошком. Васильковая крошка вспыхнула зелёным – резким, уверенным пламенем, отбрасывающим на стену исписанные тени. Пахнуло горечью трав и чем-то миндальным. Антикор: если магии нет – не загорится вовсе; впитывает чары даже спустя годы. Состав прост и страшен: корень василька, дикий латук, экстракт белладонны, ягоды остролиста и конопля; смертельно бездарные руки от него слепнут, умелые – видят след.

В этом мире всё, к чему прикасалась высшая тёмная магия, теряло привычный смысл и становилось непредсказуемым. Лисья ведьма вообще явилась на свет лишь потому, что стража однажды не сожгла останки чёрной ведьмы – и глупость породила кошмар. Карл не дал повториться глупости – велел немедля поджечь тела своих верноподданных: смоляные факелы, щедрое масло, быстрая рука. Пепел – лучшая санитория для зла.

Чезаре, подглядывавший в створку маленького окошка, запаниковал, распахнул дверь и завизжал, размахивая руками так отчаянно, будто искал в воздухе забытую лестницу:

– Милорд, что вы творите? Нельзя их сжигать! Тем более здесь! Это нарушение!

Карл медленно повернулся. Первой пришла в голову нелепая картинка – болван, мечущий руками, будто пытается взлететь. Уголки губ дрогнули и тут же окаменели. Он шагнул к анатому, глядя на беднягу как сытая акула – на моллюска. Помолчал, выдержал тишину, как нотный знак, и произнёс:

– Я компенсирую все расходы. Мои действия важны для короны, следовательно – секретны. Оповестите персонал. И немедленно убирайтесь отсюда.

– Слушаюсь, милорд, – выдавил тот и исчез, оставив в коридоре след из торопливых шагов.

Карл вышел во двор, затянулся и велел камер-лакею готовить экипаж к дворцу. Дорога стала размышлением вслух:

– На подобное заклятие требуется слишком много жизненной силы. Один – не вытянет: умрёт раньше, чем завершит формулу. Раз – случайность. Два – система. Значит, кто-то последовательно бьёт по моей империи. Безумец? Слишком продумано. Следовательно – остатки тёмного сообщества. Мы с ними вели войну… не все ушли в небытие. Выжили. И решили играть со мной открыто. Хорошо. Игра так игра.

У поместья камер-лакей указал на королевский кортеж: копья, вымпелы, конские маски, шитые золотом.

– Милорд, вас, по-видимому, ожидает его величество король Карл.

– Всё по плану, – усмехнулся Карл. – Начало второго акта.

К экипажу пристроились всадники короля.

– Милорд, – выкрикнул старший, – его величество Карл Генрих Людовик Восьмой Озарённый велит немедля следовать во дворец!

– Что за люди… – лениво бросил Карл. – Когда в королевскую рать начали набирать бродячих собак?

– Что вы себе позволяете?!

– А вы – что? С каких пор простой стражник, обращаясь к графу, говорит «милорд» таким тоном? Эй ты, жабья морда, – это он второму. – Я всё ещё граф. И я приказываю: немедленно высечь этого невежду. Иначе обоих прикопаю под вон той прекрасной плачущей ивой. Пожалейте растение: трупный яд, просочившись в корни, повредит фотосинтез – зачахнет дерево, зачахнут и ваши семьи. Доходчиво?

– Вы не можете нам приказывать!

– Да что ты? Король велел доставить меня к нему?

– Так точно!

– Упоминал он, что я лишён титула?

– Н-нет, сэр!

– В таком случае – исполняйте, идиоты.

Не желая стать жертвами графа, один стражник торопливо выпорол другого – шлепки хлёстко отсчитывали ритм, как метроном.

– Ахаха, Милош, – бросил Карл лакею, – я могу смотреть бесконечно на три вещи: как горит огонь, как течёт вода и как один идиот порет другого. Как закончат – ко дворцу.

Экипаж остановился у парадного подъезда. Карл, спустившись, прошёл по дорожке, вымощенной серебром, – пластины поблёскивали, как рыбья чешуя, – к своему дворцу. В холле, спиной к входу, стоял король – в голубой мантии и платиново-золотых доспехах, будто сошёл с витража, где стекло навсегда сохраняет гримасу.

Король Карл Генрих Людовик Восьмой не славился дальновидностью. Для монарха – излишне глуп, для учёного – вовсе неуч. Выглядел лет на сорок, хотя тридцати едва достиг: разгульная жизнь не щадила. Рост средний, голова круглая, отчего слуги между собой прозвали его «Яйцом». Глаза голубые, подбородок острый, нос картошкой; по тогдашней моде он носил короткую стрижку, бороду брил, усы отпускал. Характер – не по-королевски хабалист, труслив и упрям; воздействовать на него могли только те, кто вызывал в нём тревогу или страх, – таких он мечтал убрать в первую очередь. К простолюду был жесток, будто отыгрывался за давление собственной свиты, и вместе с тем обладал языком, удивительно подвешенным для человека, не любившего учёбы: сплетни, интриги и словесные подножки удерживали его на троне, как верёвки удерживают шатёр.

Ждал он графа с предвкушением – словно готовился к сладкоречивому, отрепетированному приговору. Карл вошёл и поклонился, как приветствует равный:

– Приветствую вас, мой король.

– Знаете, лорд, что общего между смертью и жизнью? – спросил король, поворачиваясь неторопко, любуясь собой в отполированном щите.

– Любовь, – отвечал Карл с едва заметным презрением. – Ни одна из них над ней не властна. А вы что скажете, король Карл?

– Отнюдь, мой дорогой, – растянул тот губы. – Общее между ними в том, что ни той, ни другой вам более не дано. Остаток дней вы проведёте в темнице – подвешенным. Это не смерть, но и жизнью не назовёшь. Я мог бы выслушать оправдания, да незачем: на месте первого происшествия найдены ваша печатка и фамильные запонки; морг со вторыми жертвами вы сожгли. Доказательства неопровержимы: вы виновны и скрываете преступления.

– Ты правда хочешь себе врага вроде меня? – мягко усмехнулся Карл. – Брось, Карл: твоя популярность тает. Без меня тебя свергнут быстро. Наследника ты не родил, а намекни дому двоюродного брата – народ его поддержит. Он умерен, не жесток, людям приятен. Ну же, ничтожество, прикажи – арестуй меня.

Король захлопал искренне и двинулся туда-сюда, размахивая руками, как дирижёр, которому вручили щенков вместо оркестра.

– Всё это – крики кошки, загнанной стаей собак, – процедил он. – Ты – никто и ничто. Я лишаю тебя всех титулов и званий, изымаю имущество, деньги, драгоценности, вклады – в казну. Твои дворцы сравняю с землёй.

Он нахмурился, затем изобразил удивление – паршивое и нарочитое:

– А что до моего брата – повешу за сговор с тобой раньше первого петушиного крика. Ты думал, я не узнаю о твоих интригах с церковью?

Король отвёл взор, рассматривая перстни на левой руке; взгляд задержался на голубом камне, как на зрачке идола. Усмехнулся:

– Бедный глупый Александр… Я его уже четвертовал за связи с тобой. Поддержки церкви у тебя больше нет. Ха-ха-ха! Карл, дружище, неужели ты полагал, что я поверю в твою непричастность к гибели целого региона? Про Драконьи горы говорю. Ты думал, я не узнаю, кто ты? В легенды о Гиперборее я верю слабо, но в то, что ты маг, – охотно! Думал, я – очередной идиот в короне?

Он внезапно вытянулся в гримасе, выпучил глаза, растянул губы до безобразия – словно маска, сползшая с лица актёра:

– Знаешь, где твоё настоящее тело, мм? У меня. Понимаешь, почему я не убиваю тебя? Если легенды правдивы и ты – тот самый Аристей, ты вернёшься в своё тело и – домой. Нет, нет и нет. После такого заговора против меня – человека, что и пальцем тебя не тронул и дал полную свободу – я, словно бог, даровал тебе волю, а ты, сукин сын, хотел столкнуть меня в яму и закидать камнями! Только ты не учёл: я знал о каждом твоём шаге раньше, чем ты его сделаешь.

– Как ты смеешь… Какая к чёрту Гиперборея? – рванулся Карл.

– Очнись, – перебил король, – последние твои шаги я подталкивал сам, проверяя, ты ли это.

– Ах ты мерзкий… да я… да я!..

– И что ты сделаешь? – король отвесил пощёчину так, чтобы звук катнулся по мрамору.

– Я уничтожу тебя. Я воцарюсь и сотру твоё имя из истории и памяти людей. Я… ммм…

Кляп заглушил фразу. Король взял его подбородок, покрутил голову, словно рассматривая вещь на рынке:

– Красотой не блещешь. Ты теперь один. Твоих людей арестовывают уже сейчас; тех, кто не сдаётся, – убивают на месте. Всем твоим союзникам сегодня утром сообщили о положении «графа де Валуа». У тебя нет ресурсов, нет людей, нет имени, нет союзников. Твою свиту уже выпотрошили. Ты проиграл. На этом всё.

Он кивнул стражникам:

– Уведите.

Лязг металла вытолкнул воздух из зала. Люди склонялись – кто от страха, кто по привычке любить победителя. Карла вели сквозь колонны; каменный пол гулко отзывался, как пустой сундук. «Это всего лишь ход в партии, – сказал он себе. – Настоящая игра только начинается». И мысль эта дарила ему странное облегчение: даже лишённый свободы, он сохранял главное оружие – ум. А пока он владеет им, проигрыша нет.

Тремя месяцами ранее

Кабинет дышал выдержанной тишиной: морёный дуб кресла блестел, как тёмный мёд, телячья кожа приятно поскрипывала под локтем; резные панели стен пахли смолой и старой мастикой. На подоконнике мерцала лампа с мутным стеклом, и огонь в ней не столько освещал, сколько подчёркивал густоту сумерок. Карл де Валуа, закинув ногу на ногу, держал в пальцах бокал густого красного – вино тянулось, как бархат, – и тянул сигару: дым петлял тонкими лентами к кессонному потолку, вязал в воздухе узлы. Ровный покой лопнул от трёх чётких ударов в дверь – не робких, не дерзких, выверенных.