Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга вторая (страница 43)

И эта мысль была страшнее любого кошмара.

Глава 20

Урок наставника

Утро выдалось мрачным, словно сама природа оплакивала случившееся. Тяжелые свинцовые тучи нависли над лесом, готовые в любой момент разразиться дождем. Воздух был настолько влажным и душным, что каждый вдох давался с трудом — казалось, невидимая рука сжимает горло, не давая нормально дышать. Даже птицы притихли, не встречая рассвет привычным щебетом.

Мы стояли плотным полукругом у кромки леса, рядом с нужником — грубо сколоченным сооружением из потемневших от времени досок, источающим характерный запах. Место для убийства было выбрано не случайно — здесь редко кто задерживался надолго.

Труп девчонки лежал у самой ограды. Вялта Онежская — тихая, незаметная девочка из четвертого десятка, всегда державшаяся в тени. В ее груди зияла глубокая рана, прямо над сердцем. Удар мечом был нанесен с хирургической точностью — клинок вошел между ребер под идеальным углом, пробив сердечную мышцу. Смерть наступила мгновенно, без мучений. Кровь уже успела свернуться, превратившись в темно-бурую корку на разорванной тунике.

Большинство кадетов выглядели потрясенными. Но были и другие, они смотрели на мертвое тело спокойно, почти равнодушно, потому что уже смирились с чередой смертей, сопровождающей нашу жизнь на Играх Ариев. Их взгляды были холодными и оценивающими — парни и девчонки изучали рану так же внимательно, как и я, делая собственные выводы.

Я пытался поймать взгляд Ростовского, но он упорно смотрел в сторону. Его массивная фигура была напряжена, брови нахмурены, на челюстях играли желваки, а руки сжаты в кулаки так, что костяшки пальцев побелели от напряжения. Убийца — Юрий, или он был потрясен неожиданным убийством? Обычно он мастерски скрывал чувства за маской циничного безразличия, но сейчас шквал эмоций сорвал привычную маску.

— Псковский! — рявкнул Гдовский, и его голос прозвучал как удар хлыста.

Я вздрогнул и резко повернулся к наставнику. Он стоял в центре полукруга, скрестив массивные руки на груди. Его лицо выглядело спокойным, мимические мышцы были расслаблены, но в глазах плясали злые огоньки — предвестники бури.

— Вопрос к тебе как к командиру, — произнес он обманчиво спокойным голосом и оглядел нас исподлобья. — И ко всем остальным! Кто убил эту девушку?

Тишина обрушилась на нас как лавина, абсолютная и оглушительная. Даже ветер стих, словно природа затаила дыхание в ожидании ответа, но ответа не последовало — в убийстве никто признаваться не спешил.

Воздух вокруг Гдовского начал вибрировать и искажаться, словно от сильного жара. Его аура — концентрированное проявление воли десятирунника, начала расползаться по поляне невидимыми щупальцами.

— Я спрашиваю, — голос наставника стал тише, но от этого звучал только страшнее, — кто убил кадета Вялту Онежскую?

Ответом ему было молчание. Вряд ли девчонку убил кто-то пришлый. Убийца явно находился среди нас, но не собирался признаваться в содеянном.

Аура Гдовского усилилась, превратившись из легкого давления в сокрушительную тяжесть. Виски сжали невидимые тиски, а на плечи обрушилась непосильная тяжесть, заставив сгорбиться под ее весом. Воздух стал вязким и тягучим — каждый вдох требовал усилий.

— Не слышу ответа, — прорычал наставник, и его голос прокатился по поляне громовым раскатом. — Последний раз спрашиваю по-хорошему — кто убил девчонку?

Давление Рунной Силы стало ощущаться физически: невидимые пальцы сжали грудную клетку, выдавливая воздух из легких, в висках застучали молоточки, а перед глазами поплыли цветные круги. Несколько кадетов упали на колени, не в силах устоять под напором воли Гдовского, но убийца молчал.

— Третий раз спрашиваю, — голос Гдовского превратился в рык разъяренного зверя, — кто убил Онежскую⁈

Давление стало невыносимым. Я жадно хватал воздух ртом, закатив глаза от невыносимой боли. Рядом захрипел Свят и схватился за мое плечо — аура десятирунника была способна не только подавить волю, но и нанести реальный физический вред. Еще немного — и начнутся разрывы сосудов и кровоизлияния во внутренние органы. И вдруг давление исчезло. Резко, внезапно, оставив после себя звенящую пустоту и ощущение, будто меня выбросило из глубины океана на поверхность — кровь резко прилила к голове, а в ушах зазвенело.

Гдовский отступил на шаг, и я впервые увидел его настолько взбешенным. Лицо наставника побагровело от ярости, на лбу вздулась толстая вена, пульсирующая в бешеном ритме, а руки дрожали от едва сдерживаемого желания кого-нибудь придушить. На мгновение мне показалось, что он готов испепелить нас взглядом.

— Встать! — рявкнул он с такой силой, что ближайшие кадеты отшатнулись. — Все встать!

Мы с трудом поднялись с колен — кто-то сам, кого поддержали товарищи. Строй восстановился, хотя многие еще покачивались, не до конца оправившись от воздействия ауры. У некоторых текла кровь из носа.

— Я разочарован, — медленно произнес Гдовский, едва сдерживая ярость. — Разочарован фатально, до глубины души. Не в том, что среди вас есть убийца — вы все убийцы. Игры Ариев превращают людей в зверей, заставляют забыть о человечности, и некоторые не выдерживают этой трансформации, становятся чудовищами.

Он сделал паузу, медленно обводя нас тяжелым взглядом. Каждый, на ком останавливался этот взгляд, невольно вздрагивал.

— Я разочарован в том, что приходится объяснять вам, недоумкам, элементарные вещи! Объяснять разницу между необходимостью и подлостью! Между различными обстоятельствами и ситуациями!

Наставник подошел к трупу и присел на корточки рядом с девчонкой, разглядывая ее мертвенно бледное лицо.

— Одно дело — добить смертельно раненого товарища, который корчится в агонии, которого не спасти даже лучшим целителям. Прекратить его мучения одним быстрым ударом. Это милосердие, пусть и облаченное в жестокую форму. Это поступок воина, способного принять тяжелое, но необходимое решение.

Он задумчиво провел рукой над раной, не касаясь ее, словно считывая последние мгновения жизни девушки.

— И совсем другое — подкрасться к здоровому человеку под покровом ночи и вонзить клинок в спину. Или в грудь, как в данном случае. Убить не врага, не противника на арене, не умирающего на поле боя, а товарища по команде. Убить ради руны, ради силы, потакая собственной жадности!

Гдовский поднялся и укоризненно оглядел строй.

— Это не воинский поступок. Это не необходимость. Это подлость, трусость и предательство в одном флаконе. И тот, кто это сделал — не воин, а шакал, падальщик, недостойный носить звание ария!

Он вернулся в центр полукруга, и прокашлялся.

— Мне грустно и противно от того, что я вынужден объяснять очевидные вещи. Грустно, что среди вас есть те, кто не видит разницы между убийством из милосердия и убийством из жадности. Или, что еще хуже, видит, но убивает!

Гдовский сделал паузу и снова сжал кулаки так сильно, что костяшки его пальцев побелели.

— Убийца будет найден и наказан. Это я обещаю. И наказание будет таким, что он запомнит его и предстанет перед лицом Единого раздавленным и опустошенным. А пока жизнь продолжается — нас есть более важные дела, чем возиться с трусливым подонком.

Он оглядел нас холодным взглядом.

— Завтра состоится второй отбор и половина из вас умрет на арене. Тренировка не отменяется — наоборот, сегодня я проведу ее лично.

Нехорошее предчувствие скрутило внутренности в тугой узел — в ярости Гдовский был непредсказуем и крайне опасен.

— На тренировочную поляну бегом марш! — рявкнул он. — Последние десять кадетов будут наказаны!

Мы сорвались с места как испуганное стадо оленей. Лес мелькал перед глазами смазанным зеленым пятном. Ноги сами находили знакомую тропу — за месяц тренировок я выучил каждый корень, каждую выбоину, каждый опасный участок. Дыхание оставалось ровным, а пульс — стабильным. Четыре руны превратили мое тело в идеально отлаженную машину для бега и боя.

Кто убил Онежскую? Зачем так рисковать? Ради руны — очевидный ответ, но почему именно сейчас, перед отбором? Убийца спешит повысить ранг? Полагает, что затеряется в веренице других убийц, действующих в рамках правил? Мысли калейдоскопом крутились в голове, пока ноги несли меня по извилистой лесной тропе.

Лес постепенно редел — близилась поляна. Я выскочил на открытое пространство в первой десятке. Сердце билось размеренно, дыхание не сбилось — сказывалось преимущество четырех рун. Остальные кадеты появлялись на поляне один за другим — кто-то легко, словно только что начал бежать, кто-то — хватая ртом воздух и держась за правый бок.

— Последняя десятка! — рявкнул Гдовский, появившийся на поляне словно из ниоткуда. — Сто отжиманий! Немедленно!

Наказанные со стонами упали на влажную от росы траву и начали отжиматься. Для обычного человека сто отжиманий — серьезное испытание. Для рунника — тяжелая, но выполнимая задача. Вот только после изматывающего забега уставшие мышцы быстро наливались молочной кислотой, превращая каждое движение опоздавших в пытку.

— Остальные — построиться! — скомандовал наставник. — Живо!

Мы выстроились в привычные шеренги, стараясь держать ровную линию. Шестьдесят семь человек — все, кто остался от восьмидесяти. Тринадцать уже погибли — на арене, в лесу, от рук товарищей. И это было только начало кровавого пути.