Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга вторая (страница 42)

Едва отдышавшись, Ирина перевернула меня на спину и вновь оседлала. Теперь она задавала другой ритм — медленный, мучительно сладкий и чарующий. Она двигалась как профессиональная танцовщица — плавно и грациозно, откинувшись назад и демонстрируя точеные формы. Ее волосы струились по плечам и спине темным водопадом, а груди покачивались в такт ритмичным движениям.

Я смотрел на нее снизу вверх и не мог отвести взгляд. В лунном свете ее кожа казалась серебристой, покрытой светящимися бисеринками пота. Она была богиней — прекрасной, непостижимой и безжалостной. Мои руки скользили по упругому телу, исследуя каждый изгиб. Бедра, талия, груди — все было совершенным. Время потеряло значение. Существовали только наши тела, сплетенные в древнем танце. Только стоны, вздохи и страстный шепот. Только нарастающее напряжение, грозящее разорвать на части.

Мы продолжали, пока тела не взмокли от пота, пока дыхание не стало прерывистым, пока силы окончательно не иссякли. Но даже тогда остановиться не смогли — слишком сильна была потребность дойти до конца, до полного опустошения. И мы дошли до него одновременно.

Мир взорвался ослепительной вспышкой, и мое тело сотрясли спазмы наслаждения. Я вцепился в бедра Ирины и притянул ее к себе, погружаясь глубже, а она вскрикнула, обмякла и упала мне на грудь. Ее ело сотрясала мелкая дрожь, дыхание было рваным, а сердце колотилось как бешеное. Я нежно обнял девчонку и прижал к себе, чувствуя, как постепенно успокаивается ее пульс.

Мы лежали на траве, не отпуская друг друга из крепких объятий, и медленно приходили в себя. Постепенно холод ночи остудил разгоряченную кожу, вернув способность мыслить, и страсть отступила, оставив только усталость и странную пустоту в душе.

Ожидаемого восторга и чувства полета не возникло — меня начало терзать ощущение совершенной ошибки. Образ Лады встал перед глазами, и стыд обжег похлеще раскаленного железа.

Судя по всему, Ирину одолевали похожие мысли. Она торопливо поднялась на ноги, и начала одеваться, избегая моего взгляда. Ее движения были резкими, почти злыми. Я с трудом отвел взгляд от ее соблазнительного тела.

— Ирина… — промямлил я, не зная, что сказать.

— Не надо, — оборвала меня она, натягивая рубаху. — Мы оба получили то, что хотели. Точка!

Ирина застегнула последнюю пряжку и повернулась ко мне. В лунном свете я увидел ее лицо — жесткое и злое, снова напоминающее маску.

— Все, что было на Играх, остается на Играх, — сказала она твердо. — Мы просто удовлетворили физическую потребность…

Это была ложь, но ложь милосердная. Она попыталась забыться, и испытать чувство победы надо мной, а я предал все, во что верил. Но нам обоим проще было притвориться, что это просто секс и ничего больше.

Ирина наклонилась и поцеловала меня, подарив короткий, почти целомудренный поцелуй, и я ощутил оглушительный контраст с недавней страстью. На языке остался привкус крови — в пылу страсти я прикусил ее губы.

— Возвращайся первым, — сказала она. — Я приду позже, другим путем. Спасибо, Олег! Любовника лучше тебя у меня еще не было…

— Ирина⁈

— Все, что было на Играх, остается на Играх! — повторила она, подняла меч и задумчиво посмотрела сначала на меня, а затем на вспыхнувшее золотом лезвие. — Прощай, Олег!

Она ушла, не оглядываясь, а я остался лежать на траве, глядя в темное небо. Звезды мерцали холодным светом, безразличные к человеческим страстям и страданиям. Тело было удовлетворено, каждая мышца ныла от сладкой истомы, но душа…

Душа корчилась от стыда и отвращения к себе. Я предал всех. Свята — переспав с девушкой, которую он любил, даже отвергнув. Ладу — найдя ей доступную замену так быстро. Ирину — воспользовавшись ее уязвимостью вместо того, чтобы поддержать. И себя — окончательно переступив черту, которая отделяет порядочного человека от непорядочного.

Я поднялся с земли и медленно оделся. Одежда была влажной от росы и пота и неприятно липла к телу. На шее и плечах саднили следы ногтей и зубов Вележской, которые придется выдавать за повреждения, нанесенные очередной Тварью.

Я подошел к ручью и умылся ледяной водой. Она обожгла холодом, но помогла окончательно прийти в себя. Я смыл кровь с царапин и пот с лица, но не мог смыть память о случившемся. В отражении я увидел чужое лицо. Жесткое, с тяжелым взглядом, с четко выделяющейся складкой между бровей. Когда я успел так измениться? Когда из юноши, мечтавшего о справедливости, превратился в циничного убийцу? Превратился в предателя?

Обратный путь к Крепости показался бесконечным. Каждый шаг отдавался болезненным эхом в пустоте души. Я думал, что после ухода Лады хуже быть не может, но ошибался. Можно потерять любовь и сохранить честь. А можно потерять и то, и другое.

В лагерь я вернулся с первыми лучами рассвета. Небо на востоке окрасилось в бледно-розовый цвет, предвещая новый день. Часовые уже покидали свои посты. Они выглядели усталыми, измотанными ночным бдением, но бдительности не теряли — их головы поворачивались на каждый шорох, а руки лежали на рукоятях мечей.

Переместившись в пространстве, я миновал их незамеченным.

Лагерь начинал просыпаться. Из девичьей палатки доносились голоса и звяканье оружия. Наши красавицы уже прихорашивались и готовились к утренней тренировке. Через час прозвучит оглушающий рев рога и разбудит всех остальных.

Душевая оказалась пуста — было слишком рано даже для самых усердных кадетов. Я разделся, встал под ледяную воду и долго стоял, позволяя холоду проникнуть глубоко в тело и мысли. Вода смывала грязь, пот, запах Ирины и кровь, но не могла смыть память, не могла смыть вину.

В палатку я вернулся нагишом и осторожно приоткрыл полог. Внутри все еще царила тишина. Кадеты спали, восстанавливая силы перед новым днем испытаний. Скоро прозвучит сигнал подъема, и начнется обычная рутина — зарядка, завтрак, а затем изнуряющие тренировки.

Я прокрался к своему месту, стараясь не шуметь. Залез внутрь холодного спальника и застегнул молнию под подбородок, больше всего желая отгородиться от внешнего мира, но он не желал отпускать меня. Рядом спал Свят. Его лицо было безмятежным и спокойным. Во сне он выглядел моложе и беззаботнее, почти как тот идеалист, которым был в начале Игр. Проснувшись, он снова наденет маску циничного рунника. А я нацеплю другую маску — заботливого и преданного друга.

Я закрыл глаза и попытался заснуть. но перед глазами возникали картины прошедшей ночи. Лицо Лады, искаженное болью. Ее слова о том, что я чудовище. Нежный поцелуй на прощание — соленый от слез. А потом — обнаженная Ирина. Ее отчаянная страсть. Горячие поцелуи и ногти, царапающие мою кожу. Безудержный секс до изнеможения, и пустота в душе после. Я использовал ее так же, как использую всех. Взял то, что захотел, не думая о последствиях.

Что почувствует Свят, когда узнает правду? Ярость? Боль? Или равнодушие — последнюю стадию разочарования в друге? Часть меня надеялась, что он никогда не узнает. Другая часть желала разоблачения, чтобы парень возненавидел меня и вернул жажду жизни.

В голове зашевелились мерзкие мысли. Они пришли незваными, противными, но настойчивыми. Шипящие голоса Тварей, звучащие из глубины сознания.

— Ты один из нас, — сладко мурлыкали они. — Ты больше не человек, а лишь инструмент! Оружие!

Я пытался заткнуть их, но голоса становились громче.

— Посмотри, как легко ты предал друга. Как быстро забыл любовь. Как взял то, что пожелал. Ты думаешь, это предел? О нет, ты способен на большее! На гораздо большее!

Образы возникали один за другим. Я, убивающий Свята ради выгоды. Я, насилующий Ладу, чтобы сломить ее волю. Я, кромсающий пленных кадетов на части, чтобы получить информацию об их Крепостях. Все то, на что я буду способен, когда окончательно потеряю человечность.

— Это твое будущее, — шептали голоса. — Прими его! Не сопротивляйся! Так будет проще!

— Нет, — прошептал я, но голос дрогнул.

— Да, — настаивали голоса. — Ты уже на полпути. Осталось совсем немного. Еще пара рун, еще несколько убийств, еще одно или два предательства, и трансформация завершится!

Огромные красноглазые чудовища ухмылялись в глубинах моего сознания. Они были отвратительны в своей правоте. Я действительно становился одним из них — существом, для которого чужая боль ничего не значит, которое берет то, что желает, не думая о других.

— Ты больше не человек, — подытожили голоса. — У оружия нет совести. У инструмента нет морали. Есть только цель и путь к ней. Все остальное — слабость.

Я хотел возразить, но не находил аргументов.

— Спи, — убаюкивали голоса. — Спи и не думай ни о чем. Мертвые не чувствуют вины. А ты уже мертв внутри. Просто твой разум еще не осознал этого…

Под мерзкий шелестящий шепот я провалился в спасительный сон. Глубокий, без сновидений, надежно избавляющий от мучающей меня рефлексии. В этом сне не было Лады с ее обвинениями. Не было Ирины с ее страстью. Не было Свята с его доверием, которое я предал.

Была только тьма. Спокойная, всепоглощающая тьма. Как в могиле.

Последней мыслью перед забытьем было понимание — через день я окажусь на арене. И быть может, смерть станет избавлением от вины, боли и чудовищных изменений, которые превращают меня в Тварь.

Я знал, что не умру и буду цепляться за жизнь до последнего вздоха, до последней капли крови. Потому что Лада права — месть важнее совести. Важнее любви. Важнее всего.