Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга вторая (страница 38)

— Толчок? — Ростовский прищурился. — Что ты задумал?

Я огляделся, убедившись, что нас никто не подслушивает, и изложил свой план. По мере того, как я говорил, откровенный скепсис на лице Ростовского уступал место выражению заинтересованности.

— Жестоко, — констатировал он, когда я закончил. — Даже для меня. Уверен, что это сработает?

— Нет. Но других вариантов не вижу.

— А если он не сломается, а просто замкнется еще больше?

— Тогда он точно умрет. Но попытаться стоит.

— Когда проведешь операцию? — спросил Ростовский.

— На утренней тренировке. При всех. Публичное унижение подействует сильнее. Не вмешивайся, что бы ни происходило.

— Даже если он попытается тебя убить?

— Особенно если попытается убить! И другим не позволяй!

— Будет сделано в лучшем виде, даже не сомневайся!

Ожидание тянулось мучительно медленно. Я наблюдал за Святом издалека. Он сидел в стороне от других, механически жуя пресную кашу. Вележская несколько раз пыталась с ним заговорить, но он отвечал односложно, явно желая, чтобы его оставили в покое.

Утренняя тренировка началась на поляне — как обычно. Шестьдесят восемь человек — все, что осталось от восьмидесяти. Двенадцать смертей за три с половиной недели. По меркам Игр — неплохой результат. По человеческим меркам — катастрофа.

Кадеты разбились на группы, отрабатывая приемы и комбинации. Приглушенный звон деревянных мечей смешивался с выкриками и тяжелым дыханием. Обычная картина, которую я видел каждое утро.

Но сегодня все было иначе. Сегодня я собирался разрушить последние стены, защищающие душу моего друга. Ради его же блага. По крайней мере, так я говорил себе.

Я стоял в центре, наблюдая за тренировкой. Свят занял место у кромки леса, вяло отбивая атаки своего партнера — тщедушного кадета из числа явных аутсайдеров. Даже отсюда было заметно, насколько он потерял форму — движения замедленные, реакция запоздалая, удары слабые.

— Стоп! — скомандовал я громко.

Учебные бои прекратились. Все повернулись ко мне, ожидая указаний. Некоторые опустили мечи с явным облегчением — утренняя тренировка была изматывающей.

— Тверской, выйди в центр!

Свят медленно двинулся ко мне, едва волоча ноги. В его глазах читалось безразличие ко всему происходящему. Плечи опущены, спина сутулая — полная противоположность тому парню, каким он был еще неделю назад.

— Остальные — в круг. Сейчас я покажу вам, как не надо драться.

По рядам пробежал шепоток. Кадеты образовали широкий круг, с любопытством глядя на нас. Некоторые перешептывались, строя догадки о происходящем.

— Что ты делаешь? — тихо спросил Свят.

Вместо ответа я поднял тренировочный меч и направил его на Тверского.

— Защищайся.

— Я не буду с тобой драться.

— Будешь, — я сделал выпад, который Свят лениво отбил. — Потому что иначе я тебя покалечу!

Следующий удар был жестче, хотя я дозировал силу. Свят отступил, с трудом удержав равновесие. Его движения были неуклюжими, словно он разучился сражаться.

— Прекрати!

— Жалкое зрелище, — громко сказал я и усмехнулся. — Святослав Тверской. Когда-то один из лучших бойцов команды. А теперь? Посмотрите на него! Слабак, который едва держит меч!

Я атаковал снова, гоня Свята к краю круга. Его защита была слабой, а движения — хаотическими. Каждый мой удар заставлял его отступать, каждый финт выводил из равновесия.

— Ты подводишь всю команду! — продолжал я, не прекращая атаковать. — Из-за таких, как ты, мы болтаемся в середине списка! Из-за таких трусов гибнут настоящие воины!

— Заткнись! — прохрипел Свят, и вяло контратаковал.

Я легко отбил его удар и ударил рукоятью меча в солнечное сплетение. Свят согнулся, хватая ртом воздух. Удар был рассчитан точно — достаточно сильный, чтобы причинить боль, но при этом не нанести серьезных повреждений.

— Даже Вележская оказалась сильнее тебя. Она не побоялась сделать то, что было необходимо. А ты? Ты струсил! Предпочел остаться чистеньким!

— Она убила нашу девчонку… — голос Свята дрожал от боли и унижения.

— Она сделала то, что должен был сделать ты! Но ты оказался слишком слаб для этого!

Я сбил Свята с ног подсечкой. Прием был базовым, любой боец избежал бы падения. Но Свят упал на спину, выронив меч. Удар о землю выбил воздух из его легких.

— Встань!

Тверской попытался подняться, но я пнул его в бок — не сильно, но достаточно, чтобы он снова упал. Унижение должно было быть полным, публичным и невыносимым.

— Я сказал — встань! Или ты даже на это не способен? Если я помочусь тебе на лицо — ты и это снесешь?

Я начал расстегивать штаны. По кругу пробежал ропот. Некоторые девушки отвернулись, а парни переглядывались, не зная, как реагировать. Вмешаться означало пойти против командира. Но смотреть, как унижают товарища, было тяжело. Ростовский едва заметно кивнул десятникам — они поняли сигнал и остановили собравшихся вмешаться кадетов.

Свят поднялся на четвереньки, тяжело дыша. Кровь из разбитой губы капала на траву. Его волосы упали на лицо, скрывая выражение глаз.

— Ты жалок! — я покачал головой. — Сейчас с тобой справится любая однорунная девчонка! Ты сам как девчонка! Как безрунь!

Я увидел, как напряглись плечи Свята. Как сжались его кулаки. Унижение начинало трансформироваться в ярость.

— Хватит… — хрипло прошептал Свят.

— Что? Не слышу! Может, повторишь громче? Или кишка тонка?

Свят поднял голову, и я увидел его глаза. В них больше не было безразличия. Там полыхала ярость — чистая, первобытная и испепеляющая.

— Я сказал — хватит!

Он вскочил на ноги и бросился на меня с голыми руками. Движение было стремительным, яростным, но предсказуемым. Я отшвырнул его назад ударом в грудь.

— Вот и покажи, на что способен! Покажи, что ты не полный ноль!

Свят схватил выроненный меч и атаковал. На этот раз в его движениях была сила. Злость придавала ему скорости, ярость обостряла рефлексы.

— Слабак! — крикнул я, блокируя удары. — Ты дерешься как баба! Вележской нужен другой парень — настоящий мужчина, а не размазня с вялым членом между ног!

— Заткнись! — взревел Свят и ринулся в атаку.

Тверской атаковал с яростью берсерка. Его глаза налились кровью, а движения стали размытыми от скорости. Я едва успевал блокировать удары, специально оставляя бреши в защите. Каждый его успешный выпад подпитывал ярость, каждый мой блок заставлял атаковать еще быстрее.

— Ты сдохнешь на на арене! Умрешь как трус, и Вележская найдет другого! Сильнее и решительнее!

Это стало последней каплей. Свят издал нечеловеческий рык и обрушил меч на мою голову. Я поднял свой, но сила удара была такой, что деревянный клинок треснул. Второй удар пришелся в плечо. Боль прострелила руку, заставив выронить поврежденный меч. Третий — по ребрам.

Свят не останавливался. Его атаки стали беспорядочными, но от этого не менее опасными. Он бил куда попало — в голову, в корпус, в ноги. Каждый удар был наполнен болью, отчаянием и яростью. Я отступал под градом ударов, иногда блокируя самые опасные. Кровь заливала левый глаз из рассеченной брови, бок пульсировал от острой боли, но я улыбался — план работал.

Свят атаковал как одержимый. Его меч стал размытым пятном, удары сыпались один за другим. Я получил еще несколько чувствительных попаданий — в плечо, в колено и в грудь. Каждый удар отзывался взрывом боли, но я терпел. Пусть выпустит весь яд, всю горечь, все сомнения. Пусть почувствует, каково это — драться без оглядки на мораль и дружбу.

Вокруг стояла мертвая тишина. Кадеты смотрели на поединок широко раскрытыми глазами. Никто не ожидал увидеть, как Свят атакует командира. Как двухрунник загоняет четырехрунника. Если бы не четвертая руна, Тверской забил бы меня до смерти.

Финальный удар пришелся в висок. Мир взорвался фейерверком боли, и я рухнул на колени. Тверской занес меч для добивающего удара — и замер. Тишина была оглушающей. Я слышал только тяжелое дыхание Свята и громкий стук моего сердца. Капли крови падали на траву, окрашивая ее в темно-красный цвет. Какое-то время он смотрел на меня горящими от бешенства глазами, а затем медленно опустил меч. Ярость схлынула, оставив только потрясение от содеянного.

— Олег… — сказал он и отступил на пару шагов.

Я поднял голову, встал с колен и оглядел застывшую в шоке команду.

— Запомните то, что вы сейчас видели! — сказал я, утирая кровь с лица. — Тверской только что показал, как нужно сражаться на арене! Он мог убить меня — четырехрунника! И убил бы, будь это настоящий бой! Потому что дрался без оглядки на дружбу, без жалости к противнику, без сомнений в правильности своих действий!

Кадеты молчали, переваривая увиденное.