Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга вторая (страница 37)

— Ты теряешь форму, — тихо произнес я. — Вчера на тренировке двигался как старик. Реакция никудышная, удары слабые. В таком состоянии на арене ты продержишься минуту, не больше.

— Какая разница? — Свят пожал плечами. — Все равно сдохну. Если не в это воскресенье, так в следующее. Или через месяц во время очередного отбора.

Его голос звучал отстраненно, словно он говорил о ком-то другом. Это пугало больше, чем открытое отчаяние. Человек, смирившийся со смертью, уже наполовину мертв.

— Разница есть — я не хочу терять друга!

Он наконец повернулся ко мне. В тусклом свете его осунувшееся лицо, темные круги под глазами и трехдневная щетина смотрелись отталкивающе. Свят выглядел на десять лет старше своего возраста. Глаза, когда-то полные жизни и юмора, теперь были тусклыми, словно зеленые радужки подернулись пеленой.

— Друга? — в его голосе прозвучала горькая ирония. — Ты уже не тот Олег, которого я считал другом. Ты стал похож на них. На Ростовского. На всех этих упырей, для которых чужая жизнь — просто ресурс!

Его слова били больнее любого меча. Потому что в них была заключена правда. Я действительно изменился, и мы оба это знали.

— Я делаю то, что должен, чтобы мы выжили!

— Мы? — Свят усмехнулся. — Или ты? Скольких еще ты готов принести в жертву ради своей мести?

Я молчал. Ответ был очевиден — всех. Я был готов пожертвовать кем угодно ради возможности добраться до Апостольного князя Псковского. Мысль об этом больше не пугала меня, как раньше.

— Знаешь, что самое ужасное? — продолжил Свят, снова отворачиваясь. — Я понимаю тебя. Понимаю, почему ты стал таким. Твоя семья… То, что с ними сделали… Любой бы озверел…

Воспоминания нахлынули против воли. Изуродованные тела отца и братьев. Младшая сестра, которую… Я тряхнул головой, отгоняя образы. Нельзя позволять прошлому захватывать разум. Не сейчас.

— Но понимание не означает принятие, — закончил Свят. — Я не могу стать таким, как ты. Не хочу.

Я молчал, потому что чувствовал — Святу нужно выговориться.

— Вележская тоже изменилась, — продолжил он тише. — Или я просто не знал ее настоящую. Как она могла просто подойти и зарезать Анну? На ее лице ни один мускул не дрогнул!

В его голосе звучала боль. Свят любил Ирину — может, не так страстно, как я — Ладу, но глубоко и искренне. Хладнокровное убийство, совершенное Вележской, стало для него ударом, от которого он все еще не оправился.

— Анна была обречена. Ирина лишь прекратила ее мучения.

— Не ври себе! — Свят резко встал. — Она сделала это ради руны! Ради силы! А ты отдал ей приказ, чтобы проучить меня! И сам бы сделал то же самое!

— Да, — признал я. — Сделал бы. Но не ради руны. А чтобы стать сильнее. Чтобы получить больше шансов выжить и защитить других, оставшихся в живых!

— Красивые слова, — Свят покачал головой. — Они прикрывают обычное убийство!

Он был прав. И неправ одновременно. На Играх граница между милосердием и жестокостью стиралась. Быстрая смерть вместо долгой агонии — это милосердие или расчет? Убийство ради получения силы — преступление или необходимость?

Прозвучал утренний рог, возвещая начало нового дня. Его протяжный звук прокатился над лагерем, заставив птиц взлететь с ближайших деревьев. Скоро кадеты начнут выползать из палаток, умываться и строиться на утреннюю поверку.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал я, поднимаясь.

— В чем? — настороженно спросил Свят.

— В выживании. Твоя и всей команды. Но для этого ты должен вернуть боевую форму. Вновь стать тем воином, каким ты был еще недавно.

— Я не могу… — Свят помотал головой. — Не хочу становиться таким, как вы…

— Тогда ты умрешь. И Ирина тоже. Думаешь, она справится без тебя? Думаешь, ей будет легко, когда тебя не станет?

Я нанес удар ниже пояса, но удар эффективный. Я был уверен, что Ирина справится, был уверен, что она не любит Свята, чувствовал это, но лгал ради спасения.

Тверской дернулся, словно от пощечины, и его руки сжались в кулаки.

— Не смей…

— Смею. Потому что это правда. Ты можешь сколько угодно упиваться своими моральными принципами, но они не защитят тебя на арене. Не спасут Ирину, когда на нее нападут. Не помогут выжить никому из нас.

Я встал лицом к Святу и положил ладони ему на плечи.

— Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я наслаждаюсь тем, кем стал? Каждую ночь я вижу их лица — всех, кого убил. Слышу их голоса. Но я продолжаю идти вперед, потому что должен. Потому что если остановлюсь, если позволю себе слабость — умрут те, кто мне дорог.

Свят молчал, но я видел, что мои слова достигли цели. В темно-зеленых глазах напротив мелькнуло сомнение.

— У нас осталось три дня, — продолжил я. — Три дня, чтобы подготовиться. Ты можешь провести их, жалея себя. Или можешь использовать, чтобы стать сильнее. Выбор за тобой.

Я развернулся и пошел к лагерю. Семя сомнения было посеяно. Теперь нужно было дать ему прорасти. План, который я придумал вчерашним вечером, был жестоким, но необходимым. Свят должен был сломаться, чтобы собраться заново. Иначе он точно погибнет.

День начался как обычно — построение, перекличка, завтрак. Но в воздухе витало напряжение. Три дня до очередных боев на арене и, главное — отбора, в котором будут участвовать все кадеты. Три дня, чтобы подготовиться к победе. Или проигрышу.

Гдовский провел перекличку быстро, почти небрежно. Его мысли явно были заняты чем-то другим. После того, как кадеты разошлись на завтрак, он подозвал меня.

— Псковский, задержись.

Я подошел к наставнику.

— Что с Тверским? — спросил он без предисловий.

— Сломлен морально. Не может принять ужесточившиеся правила игры.

— И что ты планируешь с этим делать?

Я удивленно посмотрел на него. Обычно Гдовский не интересовался внутренними проблемами команды и, тем более — судьбой конкретных кадетов. До этого момента я считал себя единственным исключением.

— У меня есть план.

— Надеюсь, эффективный. Потеря еще одного двухрунника сильно ударит по нашим позициям.

— Он не просто двухрунник. Он мой друг.

Гдовский усмехнулся.

— Дружба на Играх — опасная роскошь. Но если она мотивирует тебя сохранить ценного бойца — дружи. И действуй!

Он развернулся и ушел, оставив меня в раздумьях. Гдовский тоже видел в Святе только ресурс. Впрочем, чего еще ожидать от десятирунника, прошедшего Игры двадцать лет назад, и ставшего наставником на этих самых Играх?

Я нашел Ростовского у тренировочных чучел. Он методично отрабатывал удары, его движения были выверены до автоматизма. Пот блестел на лице Юрия, но дыхание оставалось ровным — третья руна давала невероятную выносливость.

Вокруг него собралась небольшая группа кадетов — в основном девушки, восхищенно наблюдавшие за тренировкой. Ростовский явно наслаждался вниманием, двигаясь более эффектно и грациозно, чем необходимо.

— Нужно поговорить, — сказал я.

Ростовский опустил меч и повернулся ко мне. На его лице появилась знакомая ухмылка. Он вытер пот со лба и небрежно махнул рукой девушкам.

— Дамы, продолжим позже. Командир требует аудиенции.

Девушки нехотя разошлись, бросая на меня недовольные взгляды. Ростовский проводил их оценивающим взглядом.

— О чем же? О погоде? Или о том, что половина нашей команды сдохнет через три дня?

Его тон был легким, почти шутливым, но глаза оставались серьезными. Ростовский прекрасно понимал ситуацию.

— О Святе.

Ухмылка стала шире.

— А, наш славный моралист. Что с ним?

— Он сломлен. Если ничего не изменится, погибнет на арене.

— И? — Ростовский пожал плечами. — Естественный отбор. Слабые умирают, сильные выживают.

Типичный ответ в стиле Юрия. Но я знал, что за показным цинизмом скрывается острый и расчетливый ум.

— Он не слабый. Просто запутался. Ему нужен толчок.