Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга третья (страница 8)

Я мог переместиться в пространстве — руны давали мне эту возможность. Мог уклониться, обнажить клинок и атаковать первым. Против трехрунника у меня были хороший шансы, но я стоял неподвижно.

Слова были не нужны. Полные слез глаза Свята говорили красноречивее любых обвинений. Вележская рассказала ему о нашей ночи. Рассказала перед смертью, зная, что это разрушит его. Она мстила ему? Или призналась и попросила прощения?

Сегодня Святослав потерял не только ее. Он потерял и меня — друга, который предал, переспав с его девушкой. Неважно, что это случилось во время их размолвки. Неважно, что инициатором была она. Предательство оставалось предательством.

Я медленно опустился на колени перед Святом. Склонил голову, как это сделала Ирина. Перебросил косу набок, открывая шею для удара. Если Тверской хочет моей жизни — пусть забирает. Я заслужил.

Свят стоял надо мной, и я слышал его тяжелое дыхание. Чувствовал, как дрожит острие меча над моей спиной. Он боролся сам с собой — месть против человечности, ярость против разума. Мне были знакомы эти сомнения.

Я почувствовал, что лезвие скользнуло выше. Холодный металл коснулся шеи, оцарапал ее и прочертил линию от уха до уха. Не глубоко — просто отметка места будущего удара. Свят медленно вел острым концом клинка по моей коже, и я знал — он уже принял решение.

Моего слуха донеслись надрывные всхлипы. Святослав снова плакал. Рыдал как ребенок, не стесняясь слез, не пытаясь их скрыть. Они падали мне на голову, смешиваясь с кровью на шее.

Я почувствовал, как Тверской поднял меч. Воздух всколыхнулся — клинок был занесен высоко над моей головой. Еще секунда, и все закончится.

— Арии не плачут, — тихо сказал я.

Последние слова. Не извинение — что толку извиняться перед палачом? Не оправдание — предательству нет оправдания. Просто напоминание о том, кто мы. Какими должны быть.

Я услышал свист рассекаемого воздуха и закрыл глаза.

Глава 4

Прощение без прощения

Клинок со свистом рассек воздух слева от моей головы и с глухим стуком вонзился в утоптанную землю. Вибрация от удара прокатилась по площадке, заставив мелкие камешки подпрыгнуть и раскатиться в стороны. Я медленно поднял голову, ощущая, как по шее стекает тонкая струйка крови там, где лезвие оцарапало кожу — горячая, липкая, напоминающая о том, насколько близко я был к смерти.

Свят стоял надо мной, тяжело дыша. Его лицо было искажено гримасой боли, словно каждый вдох причинял физические страдания. В расширенных глазах плескалось столько эмоций, что невозможно было выделить главную — ярость, отчаяние, предательство, любовь, ненависть — все смешалось в один ядовитый коктейль.

Он поднял ладони перед собой и уставился на них с таким удивлением, будто видел впервые. Пальцы дрожали мелкой дрожью. Кровь Вележской все еще блестела на его руках — алая, вязкая, постепенно темнеющая на холодном воздухе. Красные капли медленно стекали по запястьям, оставляя извилистые дорожки на коже.

— Я… — начал он, но голос сорвался на хрип.

Свят снова посмотрел мне в глаза. В этом взгляде было столько боли, что у меня сжалось сердце. Он открыл рот, порываясь что-то сказать — может быть, объяснить, может быть, извиниться, а может быть, проклясть меня. Но вместо слов из горла вырвался надрывный всхлип — звук раненого зверя, которому некуда бежать, потому что бежать нужно от себя самого. Его плечи задрожали, лицо исказилось, и на мгновение мне показалось, что он вот-вот рухнет на колени.

А затем Тверской сорвался с места. Он не побежал, а исчез, растворился в воздухе, активировав Турисаз. Воздух всколыхнулся там, где он только что стоял, оставив лишь легкую дымку. В следующее мгновение я увидел его силуэт уже в десяти метрах — размытое пятно, мелькнувшее между факелами, больше похожее на тень, чем на человека. Свет огня на секунду выхватил его искаженное болью лицо, прежде чем он снова исчез.

Еще одно перемещение — и он уже на границе площадки, в двадцати метрах от арен. Его фигура материализовалась на долю секунды у ограды, отделяющей тренировочную площадку от леса. Третье перемещение было самым дальним — золотая вспышка мелькнула уже среди деревьев, и Свят окончательно растворился в темноте леса, оставив после себя только легкий запах озона и крови.

Я вскочил на ноги одним слитным движением. Кровь все еще капала с пореза на шее, но это было неважно. Важно было догнать Свята, пока он не натворил непоправимого. Мышцы напряглись в предвкушении погони, а руны на запястье начали разгораться золотым светом.

Но не успел я сделать и шага, как в висках взорвалась боль. Острая, пронзительная, всепоглощающая — словно кто-то вогнал раскаленные добела спицы прямо в мозг и начал их проворачивать. Мир на мгновение потемнел, а в ушах зазвенело так громко, что я едва не упал.

— Кадет Псковский! — голос Гдовского прогремел над площадкой, усиленный магией десяти рун.

Я застыл, скрежеща зубами от ярости и боли. Давление ауры наставника было невыносимым — казалось, сам воздух вокруг меня сгустился, превратившись в невидимые тиски. Медленно, прилагая усилие к каждому движением, я повернулся к нему.

Гдовский стоял в центре площадки, скрестив руки на груди. Факелы отбрасывали пляшущие тени на его суровое лицо, превращая знакомые черты в маску древнего божества войны. В глазах наставника не было ни капли понимания — только угроза.

— Твоя очередь выходить на арену! — произнес он тоном, не терпящим возражений.

Я стиснул кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Каждая клеточка тела кричала — беги за Святом! Найди его, пока не поздно! Человек в таком состоянии способен на что угодно — от самоубийства до безумной атаки на высокоранговую Тварь!

Но приказ есть приказ. Особенно — дополненный ментальной атакой. На Играх Ариев неповиновение наставнику каралось только одним способом — смертью. Быстрой, показательной, без права на апелляцию. И тогда я точно не смогу помочь другу. Мертвые — плохие помощники.

Гдовский медленно повернулся к оставшимся кадетам, его движения были размеренными и неторопливыми, как у большого хищника, знающего, что он — вершина пищевой цепи.

Выживших осталось чуть больше тридцати — жалкие остатки от восьмидесяти человек, начавших Игры месяц назад. Они стояли разрозненными группками, больше похожие на стаю побитых псов, чем на будущих элитных воинов Империи. Лица были бледными как полотно, с темными кругами под глазами от недосыпа и постоянного стресса. На многих виднелись брызги еще не высохшей крови — своей или чужой, уже не имело значения. Одежда была порвана и испачкана, волосы спутаны, а в глазах читалась та особая пустота, которая появляется у людей, видевших слишком много смертей за слишком короткий срок.

— Я рад, что разум возобладал, и наша команда не потеряла сегодня двух самых сильных бойцов, — произнес наставник, и в его голосе прозвучала горькая ирония. — Если бы кадет Тверской обезглавил кадета Псковского, мне пришлось бы казнить его. Так же, как он сам казнил кадета Вележскую!

Он сделал паузу, чтобы смысл его слов дошел до затуманенных стрессом и усталостью умов. Некоторые кадеты переглянулись — они только сейчас осознали, насколько близко мы были к смерти.

— Вас снова нечетное количество, — продолжил Гдовский, окидывая взглядом оставшихся в живых. — Чтобы уравновесить шансы, я выставляю против кадета Псковского двух противников.

По площадке прокатился шепот. Два против одного? Это нарушение правил отбора, где сражения всегда проходили один на один.

— Алексей Дорогобужский и Николай Себежский! — выкрикнул наставник имена моих противников. — Четырехрунник против двух однорунников. Я иду на небольшое нарушение регламента Игр, но в сравнении с тем, что произошло за последние дни…

Он не закончил фразу, но все поняли ее смысл.

— Кадеты Ростовский и Угличский, займите вторую арену! Кадеты Псковский, Дорогобужский и Себежский — четвертую!

Я направился к указанной мне арене размеренным шагом, стараясь не выдать бурлящих внутри эмоций. Я не смотрел на своих будущих противников — еще успею насмотреться, когда буду вынимать меч из их тел. Я хорошо знал обоих парней, и от этого было только хуже. Сражаться в Крепости или лесу с кадетами из других отрядов проще — ты не знаешь их имен, не слышал их смеха и плача, не делил с ними стол и кров.

Алексей Дорогобужский уже ждал меня в круге. Высокий, жилистый, с копной рыжих волос и россыпью веснушек на курносом носу. Балагур и весельчак, душа компании. Николай Себежский подошел с другой стороны. Невысокий, худощавый, с вытянутым лицом и внимательными карими глазами. Математический гений и непревзойденный шахматист.

Парни встали по обе стороны от меня, держа мечи наготове. Правильная тактика — не дать мне использовать преимущество в скорости, атаковать с двух сторон одновременно. Николай наверняка просчитал оптимальные углы атаки, а Алексей просто делал то, что подсказывал инстинкт самосохранения.

Их лица были белее мела, на лбах выступили крупные бисеринки пота. Они прекрасно понимали — шансов выжить у них нет. Четыре руны против одной у каждого — это не бой, а жестокая расправа.

Но отдам им должное — держались парни достойно. Не молили о пощаде и не бросались в самоубийственные атаки. Только Алексей криво улыбнулся своей фирменной улыбкой, при виде которой у всех поднималось настроение. Сейчас она выглядела как оскал смерти.