Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга третья (страница 10)

— Мы были первыми друг у друга, — продолжил он уже тише, почти шепотом. — Здесь, на этой поляне. Ирина была другой. Нежной и страстной. Шептала мне слова любви, клялась в вечной верности. Я думал, что нашел родственную душу. Человека, который понимает меня, принимает таким, какой есть.

Свят вернулся и снова сел на бревно, но теперь ближе ко мне.

— А она просто играла. Потом призналась — ей было любопытно. Любопытно, каково это — заниматься любовью с человеком, которого планируешь убить. Сможет ли, зная, что в любой момент может перерезать мне горло. Ей было интересно — как долго продержится эта игра. Когда я пойму, кто она на самом деле. Когда сбегу от нее в ужасе. Или попытаюсь убить сам.

— Но ты не сбежал…

— Не сбежал, — согласился он с горькой усмешкой. — Хуже того — я находил ей оправдания. Когда начал подозревать после смерти Онежской — говорил себе, что ошибаюсь. Когда практически уверился после убийства Ямпольского — убеждал себя, что это совпадение. Я любил ее, понимаешь? Любил настолько сильно, что готов был закрыть глаза на очевидное. Любовь делает нас не только слепыми — она делает нас соучастниками. А потом она переспала с тобой…

Слова встали между нами каменной стеной. Я напрягся, ожидая взрыва. Но Свят говорил спокойно, почти отстраненно.

— Она рассказала мне все на следующий день. Рассказала в подробностях — где, как и что вы делали. Хотела проверить мою реакцию — что я сделаю, узнав о предательстве? Убью тебя в припадке ревности? Убью ее? Или проглочу, как последний слабак?

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

— И знаешь что? Я проглотил. Когда увидел, как вы двое избегаете друг друга, как отводите взгляды — понял, что она сказала правду. Но промолчал. Сделал вид, что ничего не замечаю. Потому что признать правду означало признать, что я полный идиот. Что влюбился в чудовище и позволил лучшему другу меня предать. Ирина была права — я действительно слабак. Жалкий, трусливый слабак.

— Свят…

— Но знаешь, что самое смешное? — перебил он, и в голосе прорезались истерические нотки. — Когда на арене она встала на колени и попросила убить ее — я не смог! Понимаешь? Она только что призналась в убийствах, напомнила, как трахалась с моим лучшим другом, назвала меня жалким слабаком — и я все равно не мог поднять на нее меч!

Голос Свята сорвался, и он закрыл лицо руками.

— А потом она сказала, что не хочет жить в этом мире. Что Игры превратили ее в то, чем она всегда боялась стать — в чудовище, убивающее ради удовольствия. Что каждое утро она просыпается с желанием убить, и это желание становится все сильнее. Что скоро она не сможет ему сопротивляться. И умоляла убить ее, пока она не натворила еще больше зла. Сказала, что если я действительно люблю ее, то должен исполнить последнюю просьбу. Должен освободить ее от этого кошмара. Освободить от самой себя. Если я не слабак! И я сделал это! — его голос поднялся до крика, и Тверской закрыл лицо руками. — Но я не хочу! Не хочу становиться таким, как она! Не хочу превращаться в бездушную машину для убийств! Но выбора нет, правда? Игры не оставляют выбора! Убивай или умри! Стань Тварью или сдохни!

Я не выдержал. Резко повернулся к нему и сграбастал в объятия, прижав к себе изо всех сил. Он сопротивлялся — дернулся, даже попытался оттолкнуть. Но я держал крепко, не позволяя вырваться.

— Хватит, — сказал я ему на ухо. — Хватит терзать себя. Ты сделал то, что должен был. То, о чем она просила. Это был акт милосердия, а не убийства.

Свят всхлипнул, обмяк в моих руках, и плотину прорвало. Рыдания вырывались из его груди — надрывные, неконтролируемые, выворачивающие душу наизнанку. Он плакал как маленький ребенок — подвывая, задыхаясь, размазывая слезы и сопли по лицу.

Я держал его, как младшего брата — маленького Святика, который прибегал ко мне в комнату, когда ему снились кошмары. Которого я обнимал и убаюкивал, обещая, что все будет хорошо, что старший брат защитит.

Не защитил. Ни его, ни остальных.

Я гладил Свята по спутанным, испачканным кровью волосам, утирал слезы с мокрых щек и бормотал успокаивающие глупости. Давал ему выплакаться и выплеснуть всю накопившуюся боль, весь ужас, всю безысходность.

— Арии не плачут, — пробормотал Свят сквозь всхлипы.

— Плачут, — возразил я, чувствуя, как предательская влага щиплет и мои глаза. — Плачут, когда теряют тех, кого любят. Когда предают их, и когда предают сами. Когда понимают, что стали чудовищами. Это последнее, что отличает нас от Тварей — способность оплакивать потерянную человечность.

Постепенно рыдания стихли, перешли в тихие всхлипы, а затем — в размеренное дыхание. Свят отстранился, вытирая лицо рукавом. Его глаза были красными и опухшими, но из них исчезла пугающая пустота. Слезы вымыли часть боли, оставив усталость и опустошение, но уже не безысходность.

— Почему ты пришел за мной? — тихо спросил он. — После того, как я чуть тебя не убил?

Я помолчал, подбирая слова. Правда была сложной и многослойной, как все на этих удовых Играх.

— Потому что ты мой друг. Единственный настоящий друг в этом аду. И потому что я понимаю твою боль лучше, чем ты думаешь, — я сделал паузу. — Я не тот, за кого себя выдаю. Моя фамилия не Псковский…

Он удивленно посмотрел на меня. Я глубоко вздохнул и начал рассказ. О том, что не должен был попасть на Игры. О том, как погибла моя семья — мать, а затем отец, братья и младшая сестра. О том, как предал их, заключив сделку с убийцей. О том, что моя настоящая фамилия — Изборский, и я последний из рода.

Рассказал об Апостольном князе Псковском — человеке, собственноручно уничтожившем мою семью. О том, что он — мой биологический отец. Об обете мести, который заставляет меня цепляться за жизнь. О том, что каждая полученная руна — это шаг к осуществлению моей цели.

О Ладе я поведал тоже. О любви, вспыхнувшей вопреки здравому смыслу. О наших встречах у ручья, о поцелуях под звездами, о мечтах о будущем. И о том, как предал ее, переспав с Вележской в минуту слабости.

— Она попрощалась со мной, — признался я. — Сказала, что я превращаюсь в чудовище. Что однажды убью и ее, если это будет необходимо. И знаешь что? Она права. Я действительно становлюсь Тварью!

Свят слушал молча, не перебивая. Когда я закончил, он долго смотрел на меня, словно видел впервые.

— Олег Изборский, — медленно произнес он. — Значит, ты живешь местью?

— Я убью Апостольного Князя Псковского! — со злостью сказал я. — Убью медленно и мучительно! Заставлю испытать хотя бы часть той боли, что испытала моя семья!

— А после? — спросил Свят. — Что будет после?

Я не ответил. Потому что не знал ответа. Вся моя жизнь после резни была подчинена одной цели. Каждый день, каждый час, каждое решение — все вело к моменту, когда я встану над телом убийцы моей семьи. А что потом? Пустота? Смерть? Или, может быть, покаяние?

— Ты простишь меня, Свят? — тихо спросил я, глядя в темно-зеленые глаза.

Он отвернулся и долго молчал, глядя на темную воду ручья.

— Мы оба идем по краю, — наконец ответил он. — Балансируем между человечностью и звериной жестокостью. Может, вместе у нас получится не сорваться в пропасть?

— Может быть, — согласился я, хотя не был в этом уверен.

Глава 5

Игра во власть

Погребальный костер догорал медленно. Оранжево-красные языки пламени лениво облизывали почерневшие бревна, время от времени взмывая выше, когда очередное полено проваливалось вглубь, высекая фонтаны искр. Они поднимались в черное беззвездное небо и гасли, не долетев до низких туч, затянувших небосвод плотным саваном.

Тридцать три фигуры застыли полукругом вокруг погребального костра. Тридцать три тени, отброшенные пляшущим огнем. Тридцать три выживших из восьмидесяти, начавших этот кровавый путь месяц назад. Мы стояли молча, каждый погруженный в собственные мысли, каждый по-своему прощаясь с павшими товарищами.

Запах горящей плоти висел в воздухе тяжелым маревом. Сладковато-приторный, с металлическими нотками крови и горелых волос. Месяц назад от этого запаха выворачивало наизнанку. На первом погребальном костре треть кадетов не выдержала — блевали прямо на площадку, не в силах сдержать рвотные позывы.

Теперь же мы стояли спокойно, словно у обычного лагерного костра. Никто не морщился, никто не отворачивался. Привычка — страшная вещь. Она превращает чудовищное в обыденное, непереносимое — в терпимое, немыслимое — в рутинное. Мы привыкли к смерти, как привыкают к жаре или холоду. Она стала неотъемлемой частью нашей жизни.

Я стоял между Святом и Ростовским, уставший и опустошенный. Веки словно налились свинцом, а мысли путались, превращаясь в вязкую кашу. Тело требовало одного — рухнуть прямо здесь, на влажную от росы траву, и забыться мертвым сном без сновидений. Хотелось выпилиться из этого сошедшего с ума мира, провалиться в спасительную тьму, где нет крови, смерти и бесконечных моральных выборов.

Но Гдовский говорил, и мы слушали. Наставник стоял спиной к костру. Тени плясали на его суровом лице, подчеркивая глубокие морщины и шрам, рассекающий левую бровь. Десять рун на его широком запястье мерцали приглушенным золотым светом, напоминая о той непреодолимой пропасти, что отделяла нас, новичков, от высокоранговых рунников.