Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга третья (страница 11)

— Итак, кадеты седьмой команды, — деловито произнес Гдовского. — Подведем итоги очередного этапа вашего становления. Второй отбор завершен. Кровь пролита, слабые отсеяны, сильные закалены в горниле испытаний.

Он сделал паузу, медленно обводя нас тяжелым взглядом.

— Статистика, как всегда, беспристрастна: из шестидесяти семи кадетов, встретивших сегодняшний рассвет, в живых остались тридцать три. Но есть и хорошие новости, — Гдовский позволил себе подобие улыбки — скорее оскал, чем проявление радости. — Качественный состав команды значительно улучшился. Слабое звено выбыло, остался костяк — те, кто способен дойти до конца.

Он поднял левую руку, и руны на его запястье вспыхнули ярче.

— Олег Псковский — четырехрунник. Исключительная редкость для первого месяца Игр. За всю мою практику наставничества — а это уже пятый набор — только трое кадетов достигали этого уровня так быстро. Двое из них дошли до финала.

Я почувствовал на себе десятки взглядов — завистливых, восхищенных, опасливых. Четыре руны делали меня одновременно примером для подражания и вожделенной мишенью.

— Святослав Тверской и Юрий Ростовский — трехрунники, тоже отличный результат, — продолжил Гдовский. — Еще семеро кадетов, все они — десятники, получили вторую руну.

— Десятники — пока формула работает, — прошептал рядом Свят, едва шевеля губами. — Для второй руны нужно убить ария и Тварь…

— Сладкую парочку, — цинично заметил я. — Близнецов по сути!

— Большинство команд на данном этапе имеют максимум одного трехрунника. — Гдовский повысил голос, заставляя всех замолчать. — И только поэтому, только из-за четырех рун на запястье Псковского и трех на запястье Тверского я не подвергаю их суду.

Его взгляд остановился на мне, тяжелый и оценивающий.

— Хотя за самовольное оставление лагеря в критический момент, за прямое неповиновение моему приказу, за пренебрежение интересами команды ради личных дел — за все это полагается суровое наказание. Вплоть до смертной казни.

Тишина стала абсолютной. Слышно было только потрескивание догорающего костра да тяжелое дыхание кадетов.

— Но я учитываю особые обстоятельства, — голос наставника чуть смягчился. — Кадет Вележская была важна для вас обоих. По-разному, но важна. И человеческое в вас еще не умерло окончательно, если вы способны ставить чувства выше долга. Это одновременно и слабость, и, возможно, сила. Время покажет.

Он помолчал, затем обернулся и посмотрел на огонь.

— Однако дисциплина превыше всего. Без нее мы превратимся в стаю одичавших псов, рвущих друг другу глотки. Поэтому я отстраняю вас от командования до новых выборов командира, в которых, впрочем, вы тоже можете участвовать!

Гдовский выразительно посмотрел сначала на меня, потом на Свята. В его глазах читалось предупреждение — следующего раза не будет. Он обвел взглядом наш поредевший отряд.

— Вы все прошли через второй отбор. Треть пути до финала преодолена. Но не обольщайтесь — самое трудное впереди. Но сегодня не время думать о будущих испытаниях. Сегодня попрощайтесь с павшими товарищами. Отдайте им последние почести — они заслужили.

Он улыбнулся, и эта улыбка была фальшивой, но почти отеческой.

— Завтрашний день — выходной. Спите, отдыхайте, приводите себя в порядок. Вы заслужили передышку. А вечером, после сигнала горна, соберемся на Вече. Совместим полезное с приятным — отпразднуете ваш первый месяц на Играх и изберете нового командира или старого командира. А также его заместителя и десятников — теперь их вам нужно всего три. По одному на каждый десяток оставшихся в живых.

— Пить будем снова безалкогольное? — спросил Дмитрий Курский, один из выживших десятников.

— У вас и трезвых молодецкой дури в избытке! — хмыкнул Гдовский. — Посмотрите, до чего докатились за месяц. Убийства товарищей в собственном лагере, открытое неповиновение приказам, самовольные вылазки в лес, угроза убийством из-за девчонки. Никогда такого не было, и вот — опять!

Он покачал головой с преувеличенным сожалением.

— Обойдетесь квасом, морсом и родниковой водой. Алкоголь в вашем нынешнем состоянии — это порох возле открытого огня. Одна искра — и взлетите на воздух, прихватив с собой половину команды.

Несколько кадетов разочарованно застонали, но спорить никто не решился.

— И еще, — Гдовский понизил голос, заставляя всех напрячься. — Надеюсь, что убийства на сегодня окончены. И праведные, санкционированные правилами Игр, и неправедные — продукт больного воображения и неконтролируемой жажды рун. Хватит крови на сегодня. Даже для Игр Ариев есть предел. Переступите его — и станете не ариями, а Тварями. А Тварей мы убиваем без пощады!

Странно было слышать такие слова от человека, который сам прошел через это пекло двадцать лет назад и теперь готовил к нему новые поколения. Но в голосе Гдовского звучала абсолютная искренность. Или усталость — разобрать было трудно.

— Вопросы? — наставник обвел нас взглядом. — Тогда свободны. Отбой! Спите сколько влезет — подъем завтра не объявляется. Но к вечернему горну будьте на Вече. Все без исключения. Опоздавшие или не явившиеся будут сочтены дезертирами со всеми вытекающими последствиями!

Кадеты начали расходиться — медленно, нехотя, словно не верили, что кровавый день наконец закончился. Наверное, я должен был расстроиться из-за временного отстранения от командования. Вскипеть от несправедливости, начать строить планы реванша. Но не чувствовал ничего. Абсолютно ничего — ни злости, ни обиды, ни даже облегчения. Только усталость, такую глубокую и всепоглощающую, что она, казалось, пропитала каждую клеточку тела. Эмоциональное выгорание — так это называли лекари в мирной жизни. Состояние, когда душа больше не способна чувствовать, когда все краски мира выцветают, превращаясь в оттенки серого.

Мне не хотелось участвовать в обсуждении случившегося. Не хотелось выслушивать соболезнования или упреки, оправдываться или обвинять. Не хотелось думать о том, что произойдет завтра вечером на Вече, кто станет новым командиром, как изменится расклад сил. Хотелось только одного — спать. Провалиться в черную пустоту без снов, без кошмаров, без бесконечной карусели смертей.

Не дожидаясь, пока догорят последние угли, я развернулся и направился к палатке.

— Олег! — окликнул меня Ростовский. — Давай обсудим…

Я даже не обернулся. Просто поднял руку в прощальном жесте и продолжил путь. Что бы Юрий ни хотел обсудить — завтра. Все завтра. Сегодня я мертв для этого мира.

Палатка встретила меня прохладой и блаженной тишиной. Полог заглушал звуки снаружи, создавая иллюзию изоляции от жестокой реальности. Я рухнул на спальник, не снимая сандалий. Закрыл глаза и позволил темноте поглотить себя.

Звук горна ворвался в сознание подобно удару огромного колокола. Ревущий, пронзительный, невыносимо громкий. Я открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, пытаясь понять, где нахожусь и что происходит.

Сквозь полог палатки пробивался тусклый золотистый свет — не яркий утренний, а мягкий вечерний. Косые лучи заходящего солнца окрашивали брезент в теплые медовые тона. Тени от деревьев ложились длинными полосами, создавая причудливый узор.

Вечерний горн. Я проспал целые сутки.

В палатке царила тишина — все спальники пусты, вещи аккуратно сложены, мечи развешаны на стойках. Никаких признаков спешки или беспорядка. Товарищи по палатке явно встали давно и занимались своими делами, а я спал как убитый.

Я лежал, наслаждаясь редчайшим моментом абсолютного одиночества и покоя. В огромной палатке, рассчитанной на пятьдесят человек, я был совершенно один. Никто не храпел рядом, не ворочался в спальнике, не бормотал во сне имена погибших друзей или любимых девушек. Только я, полумрак и тишина.

Тело было невероятно легким, словно с плеч сняли невидимый стальной панцирь. Мышцы не ныли привычной болью после тренировок и боев. В висках не пульсировала привычная боль от постоянного перенапряжения. Даже многочисленные царапины и свежие раны не тянули, не зудели, не напоминали о себе.

Я выспался. По-настоящему глубоко, полноценно выспался впервые за долгие недели. Без кошмаров о реках крови и горах трупов. Без видений Тварей, пожирающих людей. Без воспоминаний о погибшей семье. Без образов Лады, смотрящей с укором и болью.

Впервые за долгое время мне приснился нормальный сон. Простой эротический сон без примеси ужаса — мягкие губы на моих губах, нежные руки, ласкающие тело, горячее дыхание на коже, сладкие стоны в ухо. Без крови, разверзающейся под партнершей земли, без превращения девушки в хитиновое чудовище. Я даже не помнил ее лица — то ли Лада, то ли Вележская, то ли вообще незнакомка. Но ощущение тепла и нежности осталось.

Нужно ли мне командование? Вопрос всплыл сам собой, без сознательного усилия. Хочу ли я снова нести на плечах груз ответственности за жизни трех десятков парней и девчонок? Принимать решения, от которых зависит, кто выживет, а кто сгорит в погребальном костре?

С одной стороны, власть давала очевидные преимущества. Возможность влиять на кадетов и контролировать их развитие. Быть в центре внимания, набирать максимум очков в дневнике Гдовского и еженедельно выходить на арены. Уважение товарищей — пусть смешанное со страхом, но все же уважение.