Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга третья (страница 18)

Тварь клюнула на приманку. Разъяренная назойливым противником, она устремилась за Святом, ломая кусты и молодые деревца. Ее массивное тело раскачивалось при движении, а лапы семенили по камням, скрежеща когтями.

Я активировал все четыре руны. Феху — базовое усиление, Уруз — выносливость, Турисаз — сила, Ансуз — ментальная ясность. Сила хлынула в тело волной, мышцы налились мощью, время замедлилось. Мир стал четче, ярче — я отчетливо видел каждую каплю слюны на жвалах, каждую царапину на глянцевом хитиновом панцире.

Я сделал несколько глубоких вдохов, готовясь к прыжку. Нужно было рассчитать момент идеально — слишком рано, и Тварь успеет отреагировать, слишком поздно — и возможность будет упущена. Мышцы натянулись как струны, готовые лопнуть от напряжения.

Дождавшись, когда Тварь оказалась под сосной, я переместился в пространстве. Реальность смазалась, желудок подпрыгнул к горлу — накатило знакомое ощущение падения в бездну, когда все внутренности выворачиваются наизнанку, а мир превращается в калейдоскоп красок. Я возник на толстой ветви в трех метрах над землей. Ветка прогнулась под моим весом, но выдержала — старое дерево было крепким.

Тварь была прямо подо мной. Сверху я видел уязвимое место — сочленение головы и туловища, где массивный панцирь соединялся с головой, зияла узкая щель — не больше пальца шириной, но достаточная для клинка. Идеальная мишень.

Время замедлилось. Я видел, как Свят в последний момент уходит в сторону, как Тварь поворачивает голову, следя за ним, как ее передние ноги напрягаются для нового броска. Это был мой шанс — единственный и неповторимый. И я прыгнул, направив меч острием вниз.

Удар был сокрушительным. Преодолев сопротивление плоти, золотое лезвие прошло сквозь тонкие пластины с хрустом, похожим на звук ломающейся яичной скорлупы. Клинок вошел по самую рукоять, и я почувствовал ритмичную пульсацию — возможно, это было сердце существа или его аналог.

Чудовище содрогнулось и взвыло — механический визг перешел в ультразвук, закладывая уши. Я вцепился в рукоять обеими руками, удерживаясь на спине бьющейся в агонии твари. Хитиновый панцирь под ногами был скользким от крови, и я едва не соскользнул вниз, под ноги умирающей Твари.

Она металась по поляне, пытаясь сбросить меня, но я держался с упорством клеща. Кровь — черная в свете луны, вязкая, пахнущая машинным маслом — хлестала из раны, заливая меня с ног до головы. Постепенно конвульсии становились слабее. Тварь покачнулась, сделала несколько неуверенных шагов и осела на брюхо. Механический скрежет сменился хрипом, затем бульканьем, и наконец стих совсем. Ее ноги затряслись в предсмертных судорогах, а жвала защелкали со скоростью детских трещоток. Алые глаза начали тускнеть, теряя свой зловещий блеск. Еще несколько судорог — и Тварь затихла навсегда.

Я лежал на спине мертвого чудовища, тяжело дыша. Каждый мускул горел от перенапряжения, руки тряслись от усталости, а в висках стучала кровь. Активация всех четырех рун одновременно выжгла почти все силы — еще немного, и я потерял бы сознание.

Кровь Твари продолжала толчками вытекать из раны, но я продолжал держать в руках гарду, чтобы не упустить пятую Руну. Но Единый оказался глух к моим мольбам. Знакомого жжения на запястье не последовало, а золотое сияние не озарило руку.

Тишина, наступившая после боя, казалась оглушительной. Выжившие кадеты медленно собирались вокруг поверженного чудовища, не веря в собственное спасение. Их лица напоминали бледные маски.

Меч со скрежетом вышел из раны, издав влажный чавкающий звук. Я спрыгнул с мертвой Твари, перекатился по земле и вскочил на ноги. Ноги подогнулись — усталость накатила волной, но я удержался, опершись на воткнутый в землю клинок.

— Мологский! — крик Свята вырвал меня из транса. — Николай еще жив!

Я повернулся и увидел Юрия, склонившегося над телом раненого кадета. Николай Мологский лежал на земле в луже собственной крови. Его лицо было мертвенно бледным, губы посинели, но грудь слабо вздымалась. Коготь Твари прошел через спину, распорол живот, и внутренности вывалились наружу. Он потерял сознание, но все еще дышал. Парень был обречен, и все это понимали. Вопрос был лишь в том, как долго он будет мучиться.

Ростовский поднял меч. В лунном свете я увидел его лицо — перекошенное от гнева, с горящими от ярости глазами. Он добил умирающего одним точным ударом в сердце, даже не взглянув Николаю в глаза — просто воткнул клинок и выдернул обратно, как мясник на бойне. А затем медленно повернулся ко мне.

— Какого хрена⁈ — заорал он, переместившись ко мне одним прыжком. Воздух вокруг него искрил от едва сдерживаемой рунной энергии.

Его горящий золотом меч уперся мне в грудь, прямо над сердцем. Острие прокололо тонкую рогожку и коснулось кожи — еще чуть-чуть, и прольется моя кровь. В глазах Ростовского плескалась ярость — чистая, неприкрытая, граничащая с безумием.

— Тварь была моей! — закричал он, брызжа слюной. — Моей, понимаешь⁈ Я командир! Я должен был нанести последний удар!

Вокруг нас собрались остальные кадеты. Никто не вмешивался — все смотрели и ждали, что произойдет дальше. В их глазах читался не страх, а болезненное любопытство — кто победит в этом противостоянии? Сможет ли новый командир удержать власть? Или же старый вернет ее силой, невзирая на выбор команды?

Я медленно поднял руку и отодвинул клинок в сторону. Металл неохотно поддался — Ростовский держал его крепко, но ударить не решился. Его рука дрожала от напряжения, но страх перед четырехрунником и карой Гдовского был сильнее гнева.

— Не за что, — произнес я с ухмылкой и шагнул навстречу Юрию, слегка задев его плечом.

— Это еще не конец, — прошипел он мне вслед. — Клянусь Единым, ты поплатишься за это!

Я ушел с поляны не оглядываясь. Позади остались мертвая Тварь, разъяренный командир и приходящие в себя кадеты. Впереди был темный лес и обратная дорога в лагерь. Больше всего хотелось смыть с себя кровь Твари и побыть в одиночестве.

Глава 8

Любовь и смерть

Наступил серый и холодный вечер воскресенья. Дня, когда сильнейшие убивают слабейших на черных аренах Крепости во славу Единого. Дня недели, который я буду ненавидеть всю жизнь.

Мы мерзли на плацу под проливным дождем. Холодные струи хлестали по лицу и стекали с насквозь промокшей одежды на грязь под ногами. Вода заливала глаза, но никто не смел вытереть лицо. Гдовский стоял в центре, а мы — напротив, большим полукругом. Наставник подводил итоги недели.

Последние дни слились в один бесконечный круговорот тренировок, лекций и ночных вылазок — я возобновил ночную охоту на Тварей. Ростовский демонстративно меня не замечал — проходил мимо, не глядя в глаза, и отдавал приказы через десятников, словно я превратился в призрака.

Серые глаза Юрия становились ледяными каждый раз, когда наши взгляды случайно пересекались. В них читалась не просто обида — жгучая ненависть человека, у которого отняли заслуженную награду. Его молчаливая отстраненность была красноречивее любых слов. Новоиспеченный командир не простил мне убийство высокоранговой Твари, лишившее его четвертой руны.

Тверской, напротив, забыл все обиды. После смерти Вележской он изменился — прежняя замкнутость исчезла, уступив место почти болезненной потребности в общении. Он проводил со мной каждую свободную минуту, словно боялся остаться наедине с собственными мыслями. Мы вместе тренировались, ели за одним столом и говорили о всякой всячине до глубокой ночи. Иногда Свят молча сидел рядом и смотрел вдаль. Для него было важно чувствовать рядом дружеское плечо.

Я стоял напротив Гдовского и держал спину прямо, чувствуя, как протестуют уставшие мышцы. Свежий шрам от когтей Твари третьего ранга напоминал о себе острой болью. Ночные охоты, к которым я вернулся вопреки всем запретам, выжигали силы. Но они были необходимы — не ради новых рун, а чтобы заглушить навязчивые мысли. Мысли о бессмысленности происходящего, о реках пролитой крови, о лицах убитых мною парней.

— Итак, — начал наставник, и его голос легко перекрыл шум дождя. — Сегодня вам предстоят сражения на аренах. Навылет. Но прежде мы разберем вашу тактическую несостоятельность. Еще раз. Чтобы выжечь ошибки на подкорке! Ростовский, доложи план разработанной тобой операции!

Юрий сделал шаг вперед. Его движения были четким и выверенными. Мокрые волосы прилипли к его лбу, но голос звучал уверенно.

— Окружение с четырех сторон, отвлекающий маневр первой группы, основной удар с флангов!

— Прекрасно! — Гдовский хлопнул в ладоши с преувеличенным энтузиазмом. — Классическая схема из учебника! А теперь расскажи, что пошло не так?

Ростовский замялся. Его щека дернулась, а губы сжались в тонкую полоску — верный признак нервного напряжения. Капли дождя стекали по красивому лицу, превращая его в бледную маску.

— Ранг Твари оказался выше предполагаемого…

— Тварь была именно того ранга, который я тебе сообщил! — перебил Гдовский, и его голос звериным рыком хлестнул по барабанным перепонкам. — Проблема не в Твари, а в вас! В вашем страхе, панике и полной неспособности адаптироваться к изменяющейся ситуации!

Он прошелся вдоль строя, останавливаясь перед каждым кадетом. Его тяжелые ботинки хлюпали по лужам, разбрызгивая грязную воду. Кадеты съеживались под его взглядом, словно пытаясь стать меньше, незаметнее.