Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга шестая (страница 41)

Он помолчал и снова обвел строй медленным, тяжелым взглядом. Снег падал крупными хлопьями — тихо, почти бесшумно и ложился на обнаженные плечи бойцов, чтобы стечь по разгоряченным телам тонкими струйками.

— Если вы не будете уверены в том, что парень из соседнего рода, прикроет вашу спину и будет сражаться рука об руку, словно родной брат, — вы погибнете, — Гдовский понизил голос до хриплого полушепота, и парни в строю невольно подались вперед, ловя каждое слово. — Погибнете глупо, бессмысленно и бесславно. Твари не интересуются вашими фамилиями, родословными и земельными спорами. Им все равно, Вронский вы или Вревский или Карачевский. Для них вы — мясо. Свежее, горячее, сочное мясо, обильно приправленное Рунной Силой.

Гдовский умел бить словом не хуже, чем клинком. На Играх Ариев его речи вгоняли в ступор самых отмороженных, и здесь, на плацу, действовали не хуже.

— Я понимаю, что мои слова противоречат всему, что я и другие наставники вбивали в ваши головы на Играх, — неожиданно заявил он. — На Играх мы учили вас убивать друг друга. Учили, что каждый вокруг — враг, конкурент, и ходячий труп с рунами на запястье, который нужно обезглавить, чтобы стать сильнее. Но вы должны зарубить себе на носу: различные обстоятельства диктуют различные модели поведения. Игры закончились. Полигон остался в прошлом. Здесь, на Псковской земле, ваш враг — не арий, стоящий рядом. Ваш враг лезет из Прорывов, и ему плевать на наши правила и традиции. Поэтому смертельное соперничество должно уступить место сотрудничеству, иначе подохнете все — и я вместе с вами!

— Мы собрались здесь не по своей воле! — заявил кто-то из середины строя.

Голос был громким, звонким и дерзким — голос человека, привыкшего говорить то, что думает, и не оглядываться на последствия. Я узнал его мгновенно, еще до того, как увидел лицо. Четырехрунник. Тот самый, который назвал меня псковским отродьем во время показательной казни. Тот, которого я схватил за грудки, швырнул на окровавленный помост и приставил клинок к горлу — и не убил. Не убил, хотя имел полное право и все основания.

— А у парня есть яйца, — шепнул я и подумал, что Гдовский превратит его в кровавый фарш.

Гдовский не превратил. Он отреагировал на эскападу парня спокойно, как делал это в самом начале Игр, когда мы, зеленые, еще не нюхавшие крови мальчишки, пытались показать зубы наставникам — не от храбрости, а от страха. Страх заставлял нас огрызаться, как загнанных в угол волчат, и только опытный и умный наставник мог увидеть за этими оскалами не наглость, а отчаяние. Гдовский видел.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Серые глаза, мгновение назад обозревавшие строй с мягким прищуром, сфокусировались на говорившем — точно и безошибочно, как острие стрелы наводится на цель.

— Выйди из строя и представься, — коротко приказал он, не применив Рунную Силу.

— Военег Вронский, — ответил парень, сделав шаг вперед.

Он был высоким — примерно одного роста со мной. Четыре руны на его запястье мерцали тревожным золотом, выдавая внутреннее напряжение, которое он тщетно пытался скрыть. Глаза — серые, почти прозрачные, бесстрашно смотрели в лицо Гдовскому, но тело было напряжено, словно туго взведенная пружина — Вронский явно ожидал справедливой кары от наставника.

Я наблюдал за ним с холодным, цепким интересом. В тот день, на помосте, когда его спина была залита кровью казненных мятежников, а мой клинок упирался ему в горло, я увидел в нем себя — и пощадил. Пощадил не из милосердия, а из расчета. Такие люди — яростные и бескомпромиссные, либо становятся верными до гроба, либо всаживают нож в спину при первой возможности. Третьего не дано.

— Правила общения с командирами тебе хорошо известны, Военег, — спокойно заметил Гдовский лишенным каких-либо эмоций голосом. — И чем грозит их нарушение — тоже. На первый раз я прощаю твою дерзость, но не рекомендую испытывать мое терпение впредь.

Гдовский сделал паузу и оглядел строй. Все взгляды были прикованы к нему и Вронскому. Напряжение висело в морозном воздухе, как туго натянутая тетива. Парни ждали — ждали жестокой расправы, крови и публичного унижения. Так их научили на Играх: дерзость наказывается мгновенно и жестоко. Тот, кто бросает вызов наставнику, получает урок, который запоминает навсегда. Если остается жив.

Но Гдовский не оправдал их надежд.

— Встать в колонну по одному, равнение налево! — неожиданно рявкнул он, и строй повиновался мгновенно — вбитые на Играх рефлексы сработали раньше, чем разум успел осмыслить команду. — Дружинник Вронский, занять место во главе колонны!

Парень на мгновение замешкался. Его прозрачные серые глаза расширились, а брови поползли вверх — он явно не ожидал подобного приказа. Наказанный за дерзость арий во главе колонны? Вронский бросил быстрый недоуменный взгляд на меня, словно ища подтверждения, что он правильно расслышал. Я едва заметно кивнул, и парень с готовностью выполнил команду.

— Сто кругов по плацу! Бегом! Марш! — гаркнул Гдовский.

Колонна сорвалась с места, и через мгновение плац загудел, словно барабан.

Гдовский повернулся ко мне. Улыбка исчезла с его лица, как снег тает на объятом золотом клинке. Взгляд старого воина был напряженным и подозрительным — таким он смотрел на меня в самый первый день на Полигоне, когда разнял нас со Святом и пытался понять, кого ему прислали: будущего бойца или мертвеца.

— Что ты задумал, Олег? Если бы всех этих накачанных самцов собрала здесь Веслава, пока ты на Полигоне ошивался, — с насмешкой сказал Гдовский, кивнув в сторону бегущей колонны, — я бы даже одобрил ее выбор. Девка знала толк и в мужиках, и в политике. Но зачем эти высокородные юнцы тебе? С ними же проблем не оберешься⁈

— Я же говорил, что мне нужна гвардия, а не наемники! — так же тихо ответил я, наблюдая краем глаза за бегущей колонной. — Нужны бойцы, которые будут стоять не за абстрактную Империю, не за деньги и даже не за меня, а за Псковскую землю! За эти заснеженные поля, за эти промерзшие леса, за эти города и деревни, в которых остались их родные. Когда Тварь прет на тебя, а за спиной — мать и сестра, ты дерешься иначе. Дерешься так, как наемник не будет драться никогда, потому наемнику есть куда бежать — в другое княжество, на службу к другому князю. А этим парням бежать некуда. Псковщина — их дом. И они будут защищать его, как волки защищают логово, — до последнего вздоха, до последней капли крови, до последнего удара сердца!

Гдовский внимательно посмотрел на меня — долго и изучающе, как будто заново перечитывая книгу, которую знал наизусть. Он молчал, и молчание это было тяжелым — не враждебным, не одобрительным, а именно тяжелым и недоуменным.

— Если бы не знал тебя, подумал бы, что ты надо мной издеваешься, — Гдовский усмехнулся и покачал головой. — Эти волчата из разных нор, а ты собрал их в одну стаю. Они сначала перегрызут друг другу глотки, и лишь те, кто выживут, может быть, научатся охотиться вместе. Может быть. Научатся, чтобы рано или поздно перегрызть глотку тебе!

Я молчал, потому что в словах наставника было разумное зерно, и я осознавал, что рискую.

— Тобой вновь овладели мечты о переустройстве Империи⁈ — наконец спросил он, прервав тягостную паузу.

Вопрос прозвучал шутливо, но я знал Гдовского достаточно хорошо, чтобы услышать за шуткой серьезность. И тревогу. Ту самую тревогу, которую я все чаще замечал в глазах людей, оказавшихся рядом со мной, — Волховского, Козельского, воеводы Гросского, и даже Алексея. Тревогу людей, которые видят, куда я иду, боятся идти следом, но еще больше боятся отпустить меня одного.

Я посмотрел на бегущую колонну. Вронский вел ее уверенно, не сбавляя темпа. За его спиной топали босыми ногами по снегу шесть десятков молодых ариев, волчат, которых я вырвал из логов и бросил в плавильный котел княжеской дружины. Они ненавидели друг друга. Они не доверяли мне. Они мерзли, злились, мечтали о теплых казармах, горячей каше и еще более горячих девчонках, которые остались дома. Но они бежали. Бежали вместе — единой колонной, нога в ногу, плечо к плечу. И в этом бесконечном монотонном беге, в ритмичном хрусте снега и тяжелом дыхании была надежда. Надежда на то, что я смогу объединить их в одну стаю, став вожаком.

— Если я не смогу воплотить в жизнь эти мечты, то Империя овладеет мной — грубо и жестко, в самых извращенных позах. И тогда мало не покажется никому, — серьезно ответил я. — Я пытался навсегда похоронить их, став наставником на Играх, но Император решил иначе. Теперь у меня нет иного пути. Ты со мной, Вадим⁈

— С тобой, иначе сюда не приехал бы! — ответил он, улыбнувшись и сокрушенно покачав головой.

— Всегда был в тебе уверен! — я удовлетворенно улыбнулся, едва не порвав щеки, хлопнул Гдовского по плечу, а затем сорвался с места и побежал в хвосте своей будущей стаи.

Глава 18

Запретный плод

Подвалы Псковского Кремля были старше самого Кремля. Они уходили вглубь земли на несколько ярусов, вырубленных в скальной породе руками мастеров, чьи имена давно поглотила история, а кости рассыпались в прах задолго до того, как первая Тварь выползла из первого Прорыва.

Древние камни были покрыты сетью тончайших трещин, из которых сочилась влага. Капли собирались в неровных углублениях потолка, набухали и срывались вниз, разбиваясь о каменный пол с мерным стуком, похожим на весеннюю капель.