Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга шестая (страница 23)

Козельский поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение — он явно ожидал бурной реакции на свои откровения.

— Немало, — признал старик. — Я служу этому дому пятьдесят четыре года, князь. За это время через мои руки прошло столько секретов, что из них можно составить целую библиотеку.

Он помолчал, собираясь с духом.

— Некоторые из этих секретов опасны. Настолько опасны, что их раскрытие может стоить головы и мне, и вам…

— Так выкладывайте же их все! — приказал я.

Глава 10

Арии не плачут

Тайные подземелья Псковского кремля располагались уровнем ниже камеры, в которую меня бросили после убийства моей семьи, и это была не самая отвратительная тайна из поведанных мне Козельским.

Старый слуга Рода откровенничал долго, и каждый следующий секрет был хуже предыдущего. Каждое откровение опускало планку человеческой подлости еще на одну ступень ниже. И с каждым словом старика я все отчетливее понимал, какие чудовища правило этим княжеством до меня.

Я тоже не был праведником. Не был и не претендовал на это звание. Праведники не выживают на Играх Ариев. Праведники не рубят головы врагам и не смотрят, как жизнь утекает из чужих глаз. Праведники не строят планов, подобных тому, что зрел в моей голове последние двое суток.

В подземелье было холодно. На каменных стенах проступали разводы влаги, а каменные же полы почернели от подозрительных потеков, напоминающих кровь. Воняло гнилью и мускусом — их не смогли выветрить ни годы, ни сквозняки, гулявшие по подземелью.

Мы с Алексеем Волховским шли по узкому коридору, по левую сторону которого располагались зарешеченные камеры. Стальные прутья в руку толщиной наводили на мысль, что содержали здесь не людей, а Тварей. Прутья были покрыты глубокими зарубками и царапинами — следами когтей, жвал и шипов существ, которые бились о них в бессильной ярости. Некоторые прутья были сильно деформированы — заточенные здесь существа обладали чудовищной силой.

Обычно Алекс болтал без умолку — это было его второй натурой после наглости. Он мог говорить о чем угодно — о погоде, о девчонках, о тонкостях фехтования и секретах приготовления медовухи, и делал это с таким невозмутимым видом, словно находился не в княжеском дворце, а на деревенской ярмарке.

Сейчас он молчал. Молчал и смотрел перед собой настороженными серыми глазами, в которых метались отблески факельного пламени. Его скулы заострились, а на виске бешено пульсировала вена. Он шел чуть позади меня — не рядом, как обычно, а именно позади и держал дистанцию, словно звериное чутье, подстегнутое древней кровью Волховских, нашептывало ему: «Будь осторожен!».

Алексей чувствовал надвигающуюся опасность — ощущал ее шестым чувством, но он не понимал, что источник этой опасности — не затхлая тьма подземелья, не призраки Тварей, некогда томившихся в этих камерах, а я.

Я ненавидел себя за то, что собирался сделать. Ненавидел, и все равно шел вперед, потому что другого пути не видел. Потому что мир, в котором мы жили, не оставлял места для сентиментальности и мягкотелости. Потому что арий без руны — это ходячая мишень, пустой сосуд, который любой враг может разбить одним ударом.

Узкий коридор закончился, и мы вышли в довольно большой квадратный зал, потолок которого терялся во тьме на расстоянии десятка метров от пола. По периметру были расположены скамьи, ярусами поднимающиеся вверх, — каменные ступени, стертые тысячами задниц зрителей, которые некогда собирались здесь, чтобы наблюдать за кровавыми зрелищами.

В центре зала стояла огромная круглая клетка. Ржавые прутья были еще толще, чем те, из которых были сварены решетки камер, потемневшие от времени и покрытые коричнево-серой коростой. Клетка была около двадцати шагов в диаметре и высилась на добрых четыре метра, смыкаясь наверху ажурным куполом. Дверь клетки была открыта — тяжелая, кованая, с массивным засовом, способным выдержать удар осадного тарана.

— Зачем ты меня сюда привел? — настороженно спросил Алексей, застыв перед открытым проемом.

Он с тревогой огляделся и, не увидев ничего подозрительного в полутьме зала, воззрился на меня. Я слышал, как бьется его сердце — учащенно и рвано, как у загнанного в угол зверя. Я ощущал страх, исходящий от парня липкими, вязкими волнами — не тот животный, панический ужас, который парализует волю и превращает человека в дрожащий кусок мяса, а другой — осознанный страх воина, который чует опасность, хотя не знает точно, откуда она придет.

Алекс был не из трусов — это я понял еще в первый день нашего знакомства, когда он явился ко мне с бутылкой дорогой водки и наглой ухмылкой, не испугавшись ни моего титула, ни моей славы, ни десяти рун на моем запястье. Но в подобной ситуации — в темном подземелье, перед ржавой клеткой, пропитанной запахом крови и смерти — я бы тоже не выказывал чудеса храбрости.

— Хочу провести спарринг так, словно нас выставили сражаться на потеху князьям, съехавшимся на очередной тинг — как в былые времена, — ответил я и пожал плечами с нарочитой небрежностью.

— Ты хочешь убить меня без свидетелей? — прищурившись, спросил Алекс и сделал шаг назад.

Его правая рука инстинктивно потянулась к поясу, где должен был висеть меч, но нащупала лишь пустоту. Я намеренно взял его с собой на «прогулку» по подземельям безоружного — сказал, что незачем таскать лишнюю тяжесть.

— Для этого необязательно было спускаться в эти жуткие катакомбы, — добавил Алекс.

В его голосе проскользнула нотка горькой иронии, такой знакомой и привычной. Даже сейчас, испуганный и напряженный, он не мог удержаться от язвительных комментариев. Порода — она в крови.

— На Играх я убил твоего младшего брата, и с тех пор несу эту тяжкую ношу — мне не нужна еще одна!

Алексей замер. Упоминание Александра всегда действовало на него одинаково — он словно каменел на мгновение, словно кто-то нажимал невидимую кнопку, выключая привычную бравурность и обнажая то, что скрывалось под ней.

— Тогда зачем мы здесь? — тихо спросил он, и его голос прозвучал непривычно серьезно.

— Считай, что это желание сумасбродного Апостольного князя, который хочет учинить тебе очередную проверку! — сказал я, а затем втолкнул парня внутрь клетки.

Алексей не ожидал этого. Он упал на почерневшие, истертые тысячами ног и щупалец камни, выронив факел. Пламя зашипело, лизнув влажный пол, но не погасло — факел покатился в сторону, разбрасывая искры и освещая арену тусклым, дрожащим светом.

Я захлопнул тяжелую дверь. Несмазанные петли протяжно заскрипели — пронзительный, режущий слух звук, от которого заныли зубы. Засов лязгнул, входя в гнездо, и я навалился на него всем телом, прочно зафиксировав.

Во тьме, на противоположной стороне клетки, раздался лязг открывающейся двери и недовольный рев.Звук был утробным и вибрирующим, в нем была злоба — первобытная, нечеловеческая, злоба существа, созданного для одной-единственной цели: убивать.

— Это что⁈ — заорал Алекс, обернувшись.

Он уже вскочил на ноги — быстро, ловко, с пружинистой грацией прирожденного бойца. Его взгляд метались по темным углам зала, пытаясь разглядеть источник звука, а тело приняло оборонительную стойку — руки подняты, колени чуть согнуты, вес перенесен на переднюю часть стопы.

— Тварь! — ответил я, снял с пояса меч и бросил его Волховскому, просунув руку сквозь решетку. Клинок сверкнул в свете умирающего факела, и Алексей поймал его за рукоять — точно и уверенно, без единого лишнего движения. — Защищайся!

— У меня же ни одной руны нет! — отчаянно крикнул Алекс, но перехватил меч двумя руками, приняв высокую стойку.

Его голос дрожал — не от страха, а от ярости. Он уже понял. Понял, что это не шутка, не розыгрыш и не глупая выходка сумасбродного князя. Понял, что ему предстоит сражаться.

— Рубашку сними, — посоветовал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Твари будет сложнее будет удержать тебя в щупальцах или жвалах!

Из глубины клетки послышался шорох и скрежещущий звук хитина, трущегося о камни. Тварь двигалась медленно и осторожно, неумолимо приближаясь.

— Ты такая же удова Тварь, как твой отец! — крикнул мне Алекс и зло сплюнул на пол.

Слова ударили больнее, чем удар кулаком в лицо, потому что сравнение с человеком, которого я ненавидел всей душой, с чудовищем, уничтожившим мою семью, било в самое уязвимое место. В тот потаенный, тщательно скрываемый страх, который грыз меня изнутри с первого дня на Играх Ариев. Страх стать таким же. Страх, что кровь Игоря Псковского, текущая в моих жилах, рано или поздно возьмет свое.

Алексей последовал моему совету и резко рванул рубашку на груди. Пуговицы со звоном запрыгали по камням, белая ткань разошлась, обнажив широкую грудь и плоский живот с четко прорисованными мышцами. Он выругался, высвободился из лохмотьев, оглянулся и посмотрел мне в глаза.

— Защищайся, — крикнул я ему и улыбнулся, хотя внутри все вскипело от обиды.

Улыбка далась мне с трудом — губы словно одеревенели, а скулы свело судорогой. Но я заставил себя улыбаться, потому что Алекс не должен был видеть мой страх и понимать, что я боюсь за него и больше всего хочу сорвать этот проклятый засов, ворваться внутрь клетки и прикончить Тварь голыми руками.

По периметру зала вспыхнули факелы — один за другим, разгораясь от затлевших фитилей, пропитанных маслом. Гвардейцы выполнил заранее отданный приказ, и огонь осветил древнее ристалище — каменный пол, покрытый бурыми пятнами, ржавые прутья, отбрасывающие полосатые тени, и две фигуры: человека и медленно приближающейся к нему Твари.