Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга шестая (страница 16)

Пламя вздымалось все выше, и жар становился невыносимым. Языки огня лизали мою кожу, и я чувствовал, как она начинает трескаться и чернеть, как мясо отделяется от костей, как сама жизнь утекает из меня вместе с кровью, превращающейся в пар. Боль была чудовищной — она заполняла все мое существо, не оставляя места ни для мыслей, ни для чувств. Только агония, чистая и всепоглощающая.

Я закрыл глаза и провалился в спасительную тьму, смирившись с неизбежным. А затем резко распахнул их, рванувшись из огненного плена. Огонь и жар исчезли, перед глазами поплыли радужные пятна, и мне потребовалось несколько долгих, мучительных секунд, чтобы сфокусировать взгляд и понять, где я нахожусь.

Над головой нависал потолок. Высокий, сводчатый, расписанный потемневшими от времени фресками, изображающими деяния древних князей. Не языки пламени, не небо над погребальным костром — просто потолок княжеской спальни.

Нахлынули воспоминания — обрывочные, бессвязные, похожие на разлетающиеся под порывом ветра страницы разорванной книги.

Зал приемов Псковского Кремля… Массивные гранитные колонны, подпирающие древние своды… Знамена на стенах, расшитые золотом гербы… Сотни глаз, следящих за мной с молчаливым недоверием и едва скрываемым презрением… Шепот за спиной — «мальчишка», «выскочка», «бастард»…

Коложский. Его самодовольная ухмылка. Его голос, полный яда и пренебрежения, когда он бросал мне вызов. Одиннадцать рун на его запястье, горящие золотым огнем. Уверенность в победе, читавшаяся на его надменном лице.

Бой — страшный, изматывающий, на пределе сил. Звон наших скрещенных мечей. Боль от бесчисленных порезов, которые оставлял его клинок. Кровь — его и моя, смешивающаяся на мраморном полу в причудливые узоры. Пот, заливающий глаза. Грохот собственного сердца в ушах. Понимание, что я проигрываю — медленно, неумолимо, удар за ударом…

Мой скачок — отчаянный, безумный, на последних крохах сил. Клинок, входящий в его плоть. Хруст разрубаемой кости. Его крик — не от боли, а от неверия. Голова князя, катящаяся по камню, оставляя за собой кровавый след.

И потом — темнота. Густая, вязкая, милосердная темнота, в которой не было ни боли, ни страха, ни тяжести ответственности, что давила на плечи с того момента, как я ступил на порог этого проклятого дворца. Только покой. Только тишина. Только блаженное забвение.

Погребальный костер, как и бушующее пламя, мне привиделись. Я лежал на кровати в собственной спальне — огромной, непривычно роскошной комнате с высоким потолком и тяжелыми бархатными портьерами на окнах, которые не пропускали ни единого луча света. Толстое пуховое одеяло укрывало меня до подбородка, а в камине напротив кровати потрескивал огонь, отбрасывая пляшущие тени на стены, украшенные старинными гобеленами.

Надо мной наклонился встревоженный княжич Волховский. Мой адъютант Алексей, а не убитый мной Александр. На мгновение их лица слились в одно — одинаковые серые глаза, внимательные и чуть насмешливые; одинаковый разлет бровей; одинаковая линия подбородка, выдающая упрямство и своенравие; одинаковая посадка головы — гордая, надменная, почти вызывающая.

— Очнулся, наконец! — сказал Волховский и улыбнулся — широко, открыто, с той наглой непосредственностью, которая так раздражала меня в первый день нашего знакомства. — Вот что водка животворящая делает!

Он взял с тумбочки пустую бутылку и продемонстрировал ее мне с видом победителя. Темное стекло блеснуло в свете камина, и на этикетке я узнал дорогую марку — ту самую, что Алексей притащил в мой кабинет в день нашего знакомства.

— Ты же дал мне слово, что пить больше не будешь… — прохрипел я, и собственный голос показался мне чужим — горло саднило, словно я несколько часов отдавал команды.

— А я и не пил — ею тебя от крови оттирали! — обиженно ответил он, скривив губы в притворной обиде. — Вообще-то это была жертва с моей стороны. Великая жертва! Ты хоть представляешь, сколько стоит эта бутылка?

— Оттирали? — переспросил я и осознал, что лежу голый под толстым одеялом.

— Только не говори, что оттирал ты…

Мысль о том, что Алексей видел меня обнаженным и беспомощным, была неприятной. Не потому, что я стеснялся собственного тела — после месяцев в общих казармах Крепости, после совместных купаний с друзьями в ледяных ручьях, после перевязок прямо посреди боя подобная щепетильность казалась нелепой роскошью. Просто князь не должен показывать слабость, особенно перед теми, кому не доверяет. Слабость — это приглашение к предательству. Это дверь, которую нельзя оставлять открытой.

— Не волнуйся, твое достоинство не осквернено! — сказал Алексей и заговорщицки улыбнулся. — Тебя лечила сестра, я только салфетки водкой промакивал. Глаза отводил! Ну, почти всегда отводил. Пару раз не удержался — любопытство, знаешь ли. Но ничего выдающегося не увидел!

Вот же балабол!

Лада…

Я откинул голову на подушку и снова закрыл глаза. Сердце болезненно сжалось, а в груди разлилась знакомая тяжесть — та самая, что появлялась каждый раз, когда я думал о ней. Тяжесть несказанных слов, невысказанных чувств и непринятых решений.

Наверное, Тульского она лечила так же — склоняясь над его израненным телом, касаясь ладонями обнаженной кожи, вливая в него свою целительную силу по капле, по крупице. Ее руки — тонкие, изящные, с длинными пальцами целительницы — скользили по его ранам, и золотистое сияние рунной силы проникало под кожу, сращивая разорванные мышцы и затягивая порезы.

Интересно, он тоже чувствовал это — странную смесь благодарности и желания, которая возникала, когда ее руки скользили по коже? Воспринимал тепло ее прикосновений, как что-то большее, чем просто целительная магия? Или для него это было просто лечение — обычная процедура, лишенная каких-либо подтекстов?

Я злился на себя за эти мысли. Злился и не мог остановиться. Образы возникали в голове один за другим — Лада, склонившаяся над Тульским, Лада, касающаяся его обнаженной груди, Лада, смотрящая на него теми же глазами, какими смотрела на меня…

— Она пока спит, очень устала, тебя исцеляя… — добавил Алексей, словно прочитав мои мысли. Его голос стал мягче, потерял привычные насмешливые нотки. — Вытянула из себя все до капли. Четыре часа над тобой колдовала, пока раны не затянулись. А потом просто рухнула в кресло и отключилась. Я хотел перенести ее на диван, но побоялся разбудить.

Я повернул голову и посмотрел в угол спальни. Там, в глубоком кресле с высокой спинкой, обитой темным бархатом, сидела Лада. Вернее, не сидела — она свернулась калачиком, подтянув колени к груди и положив голову на подлокотник. Ее густые волосы разметались по плечам и спине, а лицо в неровном свете камина казалось почти детским — беззащитным и хрупким.

Она была бледна — даже бледнее обычного. Под ее глазами залегли темные тени, которых я не видел со времен самых тяжелых дней на Играх, когда она лечила раненых одного за другим, пока сама не падала от истощения. Щеки ввалились, скулы заострились, а губы потеряли цвет, став кремовыми, словно кто-то высосал из них всю кровь. Она отдала мне все, что у нее было. Отдала, как отдавала всегда — безоглядно, полностью, до последней капли.

— А ты что здесь делаешь? — спросил я, повернувшись к Алексею.

Мне нужно было сменить тему. Нужно было думать о чем угодно, только не о ней. Только не о том, как красиво лежат ее волосы на плечах, как мерно вздымается грудь под тонкой тканью платья, как приоткрыты ее губы во сне…

— Тебя охраняю… — Волховский пожал плечами с деланным безразличием, но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на беспокойство. — Пока ты валялся тут без сознания, кое-кто должен был следить, чтобы никакой ретивый князек не пришел тебя зарезать во сне. Или ты думаешь, что после вчерашнего боя все твои враги испарились? Стоило тебе потерять сознание, как по дворцу поползли слухи — «молодой князь при смерти», «молодой князь не переживет ночи». Знаешь, сколько людей приходило «справиться о здоровье»? Добрых таких, заботливых людей с очень подозрительными взглядами⁈

— Да тебя самого охранять нужно, — хмыкнул я, тем не менее отметив правоту его слов. — Тоже мне — телохранитель. Сколько там у тебя рун на запястье? Ах да, ноль. Пустое место. Чистый лист. Девственная кожа без единого следа Рунной Силы!

— Зато какой обаятельный! — парировал он, ничуть не обидевшись. — И преданный. И остроумный. И вообще — незаменимый. Знаешь, сколько раз за эту ночь я улыбался визитерам и вежливо объяснял, что князь Псковский в полном здравии, просто отдыхает после тяжелого боя? А потом не менее вежливо выпроваживал их за дверь, пока они не сунули свои любопытные носы дальше порога?

Он широко улыбнулся, демонстрируя ровные белые зубы.

— А руны… Руны дело наживное… С таким-то наставником, как ты…

— Я не твой наставник!

— Пока нет, но станешь им!

В его голосе была такая спокойная убежденность, такая несокрушимая вера, что я не нашелся, что ответить. Алексей был странным парнем — наглым до безобразия, самоуверенным сверх всякой меры, но при этом на удивление надежным.

За несколько дней нашего знакомства он ни разу не дал мне повода усомниться в его верности. Ни разу не показал страха — даже когда я угрожал отрубить ему руку за фамильярность, даже когда скрестил с ним мечи в полуразрушенном кабинете, круша мебель и разнося в щепки антикварные безделушки.