Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга шестая (страница 18)

Лада продолжала молча смотреть мне в глаза, а по ее щекам текли слезы. Крупные, тяжелые капли срывались с подбородка и падали на одеяло. Ее губы дрожали, а руки сжимали мои пальцы так крепко, словно боялись потерять навсегда.

Как известно, все мужики думают удом. Оказалось, что я — не исключение, хотя всегда считал иначе. Всегда думал, что я другой, особенный, способный контролировать свои желания.

Самонадеянный идиот!

Я мягко привлек Ладу к себе и поцеловал ее в соленые губы.

Глава 8

Неудобные прописные истины

Псковский Кремль был прекрасен — особенно та его часть, которая оставалась закрытой для туристов и праздных зевак, стекавшихся сюда со всех концов Империи, чтобы прикоснуться к истории и сделать бесчисленные фотографии на фоне старинных зданий.

Снег покрывал землю толстым ковром, под которым угадывались очертания дорожек и клумб, спящих до весны. Он искрился под бледным зимним солнцем, едва пробивавшимся сквозь тонкую пелену облаков, мириадами крошечных бриллиантов и скрипел под ногами так громко, что этот звук казался неприличным в царившей вокруг торжественной тишине.

Вековые сосны и ели возвышались над заснеженными дорожками внутреннего парка темно-зелеными колоннами. Их мохнатые лапы, отягощенные снегом, склонялись к земле в почтительном поклоне, словно приветствуя нового хозяина этих земель — меня.

Воздух был чистым, морозным, колючим — он обжигал легкие при каждом вдохе, проникая глубоко внутрь, и превращал дыхание в облачка белого пара, которые тут же рассеивались в прозрачном воздухе. Мороз пощипывал щеки и нос, заставляя кровь быстрее бежать по венам.

Время от времени ветер — холодный северный ветер, несущий с собой запах близкой метели — стряхивал с ветвей белые шапки, и тогда снежная пыль медленно оседала вниз, переливаясь в скупых солнечных лучах всеми оттенками радуги.

Но вся эта красота не радовала ни меня, ни старого князя Волховского, медленно шагавшего рядом со мной по еще нетронутому снегу, — его шаги были неуверенными, осторожными, как у человека, который боится упасть и сломать свои старые кости, позабыв о множестве рун, мерцающих на его левом запястье.

Мы оба не выспались, и это было заметно невооруженным глазом. Я — из-за любовного марафона с Ладой, который закончился лишь под утро, когда первые серые лучи рассвета начали пробиваться сквозь тяжелые бархатные портьеры спальни. А старик, судя по темным кругам под глазами и нездоровой желтизне кожи, похожей на старый пергамент — из-за тяжких раздумий, которые не давали ему покоя всю ночь напролет.

Впрочем, мы покинули жарко натопленный княжеский дворец не для того, чтобы любоваться зимними красотами или дышать свежим, морозным воздухом. Нас интересовало уединение и отсутствие стен, у которых, как известно, всегда есть уши.

— Яблочко от яблони, — тихо сказал Волховский и перебросил трость из правой руки в левую.

Его голос прозвучал неожиданно громко в морозной тишине, эхом отразившись от заснеженных стен, и я вздрогнул, выныривая из омута собственных мыслей. Мысли эти были мрачными — о прошлом, которое невозможно изменить, о настоящем, которое давит непосильным грузом, и о будущем, которое пугает своей неопределенностью.

— Этими словами провожали твой уход почти все князья, — продолжил он, не глядя на меня. — Задачу ты выполнил на отлично — они решили, что ты копия почившего в огне князя Псковского. Точная копия — от холодного взгляда до манеры говорить, от показной жестокости до демонстративного хладнокровия перед лицом смерти.

Я остановился посреди заснеженной дорожки и посмотрел старику в глаза. Его взгляд был усталым, но острым — как лезвие клинка, который слишком долго пролежал без дела, но не утратил своей смертоносности. В этих выцветших голубых радужках я видел отражение своего собственного страха — страха перед тем, кем могу стать.

— А на самом деле? — спросил я, и в моем голосе прозвучало больше желания услышать правду, чем следовало показывать постороннему человеку. — Что вы видите, когда смотрите на меня?

Волховский усмехнулся — криво, одним уголком рта, и эта усмешка сделала его морщинистое лицо похожим на маску грустного скомороха. Застывшее на нем выражении можно было трактовать и как насмешку над моей наивностью, и как одобрение еще живущей во мне человечности.

— На самом деле тебе до него далеко — ты пока щенок супротив матерого волкодава, — ответил старик. — Молодой, горячий и неопытный. Ты еще не научился скрывать свои чувства так, как это делал твой отец — я читаю все твои эмоции, словно открытую книгу. Не научился убивать без сожаления, без того, чтобы потом лежать без сна и думать о том, что сделал. Не научился предавать без угрызений совести, без той тяжести в груди, которая преследует тебя днем и ночью.

Он помолчал, не отводя взгляд от моих глаз, а затем добавил с неожиданной теплотой в голосе.

— Но задатки, безусловно, неплохи! Ты показал, что способен быть жестоким, когда требуют обстоятельства, и принимать трудные решения. Это немало для человека твоих лет и больше, чем могут многие правители, просидевшие на тронах десятилетия.

Старый интриган дал ответ на мой вопрос, но это были лишь общие слова. Наверняка он догадывался — не мог не догадываться, что походить на своего биологического отца я хотел бы в последнюю очередь. Человек, который хладнокровно вырезал мою семью на его же глазах, не мог служить для меня примером для подражания.

— Они тебя боятся, Олег, — сказал Волховский, взял меня под руку сухой старческой ладонью, покрытой пигментными пятнами, и мы продолжили наш путь по заснеженной дорожке внутреннего парка.

Его хватка была железной, и мне казалось, что я чувствую жар его рун, проникающий мне под кожу через несколько слоев толстой шерстяной ткани.

— Боятся, но не настолько, чтобы забыть об интригах и борьбе за власть, — продолжил Волховский, и в его голосе появились менторские нотки. — Страх — чувство переменчивое, ненадежное, как погода в марте. Сегодня они боятся тебя, а завтра — кого-то другого. Страх нужно постоянно поддерживать, постоянно напоминая о себе, постоянно подкрепляя свой образ. Иначе он выветривается, как запах духов, оставляя после себя лишь смутное воспоминание и растущую смелость. Прилюдное отсечение головы этого незадачливого идиота — лишь первый шаг на пути твоего становления в качестве полноправного правителя. Первый и, надеюсь, не последний. Ты показал, что готов применять силу. Теперь нужно показать, что ты готов применять ее со смыслом.

— А каким должен быть второй шаг? — спросил я, когда молчание затянулось и стало почти невыносимым.

— Спасение городка одного из твоих данников от Тварей из Прорыва, например, — предложил он тоном учителя, объясняющего нерадивому ученику прописные истины. — Выйди против них лично, с мечом в руке, плечом к плечу с его воинами. Покажи, что ты не только умеешь рубить головы жадным до власти, но и способен защитить людей от настоящей угрозы. Князья должны не только бояться тебя, но и уважать!

Волховский остановился и повернулся ко мне. Его выцветшие голубые глаза буравили меня с такой силой, словно пытались проникнуть в самые потаенные уголки души, чтобы прочитать все мои тайные и явные намерения.

— Страх — хороший фундамент, но на нем одном далеко не уедешь, — его голос стал тише, проникновеннее. — Страх порождает ненависть, а ненависть рано или поздно находит выход в кинжале, направленном в спину темной ночью, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Но если подданные будут знать, что их господин готов защитить их от любой беды, готов встать между ними и Тварями, что рвутся из Прорывов, готов пролить собственную кровь ради их спасения — они будут служить не из страха, а из благодарности. А благодарность, Олег, — куда более надежный союзник, чем страх. Благодарность не превращается в ненависть и не точит кинжалы.

В словах старика была правда — горькая, циничная, но неоспоримая, проверенная столетиями человеческой истории. Князь Псковский, мой биологический отец, правил железной рукой и не знал пощады к врагам. Его боялись, боялись до дрожи в коленях, до ночных кошмаров, но и ненавидели всей душой. И когда пришел его час, когда я собственноручно отрубил ему голову в подвале этого самого Кремля, никто не встал на его защиту. Никто не оплакал его смерть. Его подданные вздохнули с облегчением, узнав, что тиран больше не будет отравлять их жизни своей жестокостью, и явились по первому моему зову, чтобы принять мою власть либо взять ее в свои руки.

Я не хотел такой судьбы. Не хотел, чтобы после моей смерти люди плевали на мою могилу и проклинали меня. Не хотел, чтобы мое имя стало синонимом тирании и беспощадности, чтобы матери пугали им непослушных детей.

— По-вашему, полноценный союзнический договор с распределением полномочий между Апостольным и зависимыми княжествами невозможен? — спросил я, хотя заранее знал ответ на этот вопрос, знал его так же ясно, как собственное потерянное имя.

Волховский лукаво улыбнулся — словно я сказал что-то невероятно наивное и оттого забавное, словно ребенок спросил, почему небо голубое.

— Ну, почему же, бумага стерпит все, — произнес он с той особой интонацией, которая превращает любое утверждение в свою противоположность. — Можно написать какие угодно красивые слова о равенстве и братстве, о взаимном уважении и справедливом распределении полномочий и финансов. Ты же изучал историю государства российского, как и мой непутевый правнук? А если изучал, то должен помнить, что такие союзы всегда распадались. Рано или поздно, но всегда — без единого исключения. А слишком демократичный апостольный князь отправлялся в погребальный костер в результате сомнительной смерти! Внезапная болезнь, несчастный случай на охоте или во время сражения с Тварями, отравление на пиру — способов избавиться от неудобного правителя придумано немало.