Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга первая (страница 3)

— Что ж, все в сборе, — произнёс он с ледяным спокойствием, которое вызвало у меня желание вцепиться ему в глотку. — Олег, извини, что лишил тебя интересного зрелища: бой с князем Изборским закончился, не успев начаться!

Я едва сдержал рычание, сжав кляп зубами так сильно, что заболели челюсти.

Бой? О каком бое можно говорить? Это была не схватка равных, а хладнокровная казнь. У отца — одиннадцатая руна, последний защитный бастион нашего Рода. А у Псковского — не меньше шестнадцатой. Все равно, что легковушку против танка выставить.

В школе нам внушали, что Апостольные Роды — гаранты стабильности нашего мира. Хранители древних традиций и ценных генетических линий ариев. Они — соль земли, а такие как мы, провинциальные князья — лишь песок, на котором эта соль сверкает. Я принимал это за истину, не задумываясь. До сегодняшней ночи.

Я снова посмотрел на своего отца. Его всегда безупречно выбритое лицо сейчас было покрыто порезами и ссадинами. На левой скуле наливался синяк, рассеченная правая бровь кровоточила, а нос был сломан и свернут набок.

Он держался прямо, хотя я видел, каких усилий ему это стоило. Боль, гнев, отчаяние — все это читалось в его взгляде.

Я всегда восхищался отцом. Его выдержкой, достоинством, умением находить выход из любой ситуации. Отец учил меня, что настоящий арий должен сохранять хладнокровие даже перед лицом смерти. Но сейчас он выглядел побежденным.

— Начнем, пожалуй? — распорядился Псковский.

Глава 2

Обет мести

Голос князя Псковского прозвучал спокойно, даже доброжелательно — так говорят с давними знакомыми, которых не видели много лет. Вот только в синих глазах плескалась странная смесь жалости и ненависти — эмоций, казавшихся мне несовместимыми, как огонь и лед.

Что связывало его с отцом? Почему взгляд князя Псковского то теплел, то леденел, словно он не мог окончательно решить — сострадать или убивать?

— Она умерла, — устало произнес отец. — К чему этот кровавый спектакль? Ты так и не смирился, что Анна предпочла тебе меня?

Я стоял на коленях, сгорая от бессильной ярости. Обжигающей, горячей и бесполезной. Анна — моя мать. Значит, все это из-за нее? Какие-то старые счеты между отцом и Псковским? Я не знал подробностей, но суть происходящего была очевидна даже ребенку: наш небольшой Род собирались стереть с лица земли.

Псковский медленно подошел к отцу. Двигался он легко, словно не касаясь пола, — типичная походка высших рунных, для которых законы физики становятся лишь рекомендациями. Наклонился и заглянул ему прямо в глаза.

— Ее простил, а тебя — нет, — тихо произнес он, а затем выпрямился и сделал шаг назад. — Анна умерла, и теперь пришла пора возмездия!

Я не понимал смысла этого диалога, но каждый жест, каждое движение Псковского вызывало во мне желание броситься на него и вцепиться зубами в горло. Примитивная реакция загнанного в угол зверя. Самоубийственная, инстинктивная — и в то же время единственно правильная.

Рунная Сила окутывала Псковского тонкой, едва заметной неоновой дымкой. Такой же, как вокруг отца, только ярче, плотнее. Это была не просто аура могущества — это была аура смерти. Древняя, могучая энергия, накопленная поколениями убийц и завоевателей. Сила, которая сделала людей почти богами.

— Наследников не убивай, они и ее дети тоже! — пролепетал отец и опустил голову, мгновенно утратив остатки достоинства. — Не забывай, что на тебе Долг Крови! Еще со времен Игр!

Его слова пробудили во мне уже не страх, а злость. Мне стало противно от бессилия, слабости и жалкой просительной интонации в его голосе. Я почувствовал, как краска стыда заливает мои щеки. Как отец может так унижаться? Как может просить пощады у этого чудовища?

Мгновением позже я понял, что он делает это не ради себя. Отец пытается спасти нас — своих детей. Меня, Игорешку, Свята и Ладу. Он готов унизиться перед врагом, лишь бы мы остались живы. И от этого понимания мне стало еще больнее.

Псковский прищурился, и на его скулах заиграли желваки. Он сделал два шага в сторону и нагнулся, чтобы поднять с пола фотографию в деревянной рамке. На ней были запечатлены отец и мать — молодые и красивые. Мгновение он смотрел на снимок, будто предаваясь воспоминаниям, а затем бросил рамку на пол. Она упала на паркет, и стекло лопнуло с тихим, почти деликатным звуком.

— Я сохраню жизнь ему! — Псковский небрежно указал на меня кинжалом, который держал в правой руке, и его фраза прозвучала как приговор всем остальным. — Слово Апостольного князя! Долг Крови священен, и я возвращаю его тебе!

Я дернулся, будто от удара, и внутри все сжалось.

Отец вздрогнул и поднял глаза на Псковского. В них стояли слезы. Я попытался вскочить на ноги и вырваться из железной хватки бойцов, но все было тщетно. С таким же успехом можно бороться со стальными, усиленными рунными артефактами захватами.

Накатило отчаяние — оно пришло удушливой волной и парализовало сознание. Я хотел выть от досады, как одинокий волк на луну. Хотел броситься на бойцов Псковского и рвать их на части, пока они не забьют меня до смерти.

Только не Игорешка. Только не Свят. Только не маленькая Ладочка. Я не мог представить, как буду существовать дальше, зная, что спасен ценой их жизней. Не мог вообразить себе мир, в котором не будет их смеха, их голосов — не будет их.

— Взамен ты подпишешь договор о вхождении Рода Изборских в Род Псковских и согласие на усыновление мной Олега Изборского! — продолжил Псковский после недолгой паузы.

Его голос был спокоен, в нем звучала уверенность человека, знающего, что он уже победил. Уверенность шахматиста, объявляющего мат в три хода и видящего, что противник понимает и принимает неизбежность поражения.

— Дочку не убивай, — попросил отец. — Она — копия Анны!

— Ты так ничего и не понял? — взорвался Псковский.

Князь сделал то, что умеют только высшие Рунные — растворился в воздухе. Мгновение назад он стоял перед отцом, а в следующий миг возник рядом с моей маленькой сестренкой, которая тряслась от ужаса. Одним резким движением он взмахнул кинжалом. Неоновые руны на коротком окровавленном клинке вспыхнули, и нас накрыло волной Силы — обжигающе-острой и ледяной одновременно.

В этот момент внутри меня что-то оборвалось. Словно натянутая до предела струна лопнула, оставив пустоту и звенящую тишину. Я не мог кричать. Не мог плакать. Не мог даже дышать. Физическая оболочка была жива, но душа умерла, и на ее месте возникла выжженная пустыня. Я смотрел на стекленеющие глаза сестры, не в силах отвести взгляд, и чувствовал, как внутри что-то надламывается и превращает меня в зверя, жаждущего убивать.

— Ей же еще пяти не исполнилось! — закричал отец не своим голосом, тщетно пытаясь вырваться из рук крепко державших его бойцов.

Я и оба моих младших брата попытались освободиться, но с тем же успехом — нас держали не мышцы бойцов, а сила их Рун. Я мычал и бешено вращал глазами, но Псковскому было наплевать — он даже внимания на нас не обратил. Для него мы были не живыми людьми, а фигурами на шахматной доске.

Отец плакал от бессилия. По его небритым щекам текли крупные слезы, оставляя дорожки на окровавленной коже, и у меня возникло иррациональное желание — убить его за демонстрацию слабости, недостойную ария.

Внутренний голос нашептывал, что перед лицом неизбежной смерти он пытается спасти хотя бы кого-то из нас, но все застилала красная пелена гнева. Гнева на весь мир, на Псковского, на отца и на себя.

Только не плакать! — мысленно повторял я себе вновь и вновь, как мантру, как заклинание. Эти нелюди не увидят моих слез!

Псковский кивнул одному из подручных, и тот протянул заранее заготовленный документ. Тонкие пальцы князя ухватили пергамент. Он мельком взглянул на него и сунул под нос отцу.

— Двоих! — прошептал плачущий отец. — Оставь в живых хотя бы двоих!

Псковский снова растворился в воздухе, а затем появился рядом со Святом. Секундой позже мой брат осел на пол.

На этот раз я даже не вздрогнул. Лишь крепче сжал челюсти и вообразил, как буду убивать Род Псковского. Всех. Одного за другим. На его же глазах. А потом он будет страдать. Страдать, сходя с ума от боли, и молить меня о скорой смерти!

Может быть, планирование мести в моем положении было лишь защитной реакцией психики, отгораживающейся от кошмара. Может быть — первым шагом к безумию. Но мне была нужна причина жить дальше. Якорь, который будет удерживать меня в этом мире.

Свят был моим любимцем — смешливый, веселый двенадцатилетний мальчишка, вечно придумывавший какие-то проказы. Он обожал книги, собирал фигурки великих ариев и мечтал стать защитником безруней, когда вырастет. Теперь он лежал на полу, и жизнь утекала из него с каждым ударом останавливающегося сердца.

Мне хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть этого кошмара, но я заставил себя смотреть. Запоминать каждую деталь. Впитывать каждую секунду безмерного ужаса, чтобы потом, когда придет время, вернуть его Псковскому сторицей.

— Подписывай! — мрачно приказал Псковский, снова появившись перед отцом, и протянул ему документ.

Один из бойцов освободил правую руку отца от оков и вложил в нее ручку, крепко сжав его плечо. Движения у бойца были четкие, отработанные — он явно делал это не в первый раз. Сколько Родов уничтожили Псковские? Сколько бумаг пришлось подписать их обреченным главам? Впервые в жизни я пожалел, что не интересовался политикой всерьез.