Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга четвертая (страница 9)

По рядам выживших прокатился глухой ропот — шелест десятков голосов, сливающихся в единый недовольный гул. Кто-то не сдержал проклятия, прозвучавшего особенно громко в наступившей тишине. Кто-то сплюнул на камни — жест презрения, граничащий с вызовом. Свят рядом со мной буквально вибрировал от едва сдерживаемой ярости, и я чувствовал через нашу связь, как он борется с желанием выкрикнуть все, что думает об этих «наблюдателях».

— Мы не вмешались сознательно! — Ладожский повысил голос, и его слова обрушились на нас как удары молота. — Не из жестокости, не из безразличия, не из трусости! Мы не вмешались, потому что это был ваш экзамен! Ваше испытание! После окончания Игр, в реальной жизни, когда Прорыв откроется в вашем городе или деревне, дюжина десятирунников не материализуется у вас за спинами! Сражаться придется самим! Защищать своих близких придется самим! Умирать, если потребуется, придется тоже самим!

Логика была железной, неопровержимой, но от этого не становилось легче. Полторы сотни трупов в погребальном костре казались слишком высокой ценой за урок самостоятельности. Слишком много крови за одну ночь. Слишком много оборванных жизней за право называться рунными воинами.

— Прорыв, который вы встретили, был достаточно мощным, — продолжил воевода, и впервые в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение? — Вторая категория, близкая к третьей. С таким не каждый гарнизон справится, даже имея в своих рядах опытных воинов. Но вам это удалось!

Он обвел нас взглядом, и мне показалось, что на мгновение в его глазах мелькнула искренняя гордость. Но это длилось лишь секунду — маска беспристрастности тут же вернулась на место.

— Вы выстояли и закрыли его! — тон Ладожского стал торжественным, почти пафосным. — Да, ценой крови! Да, ценой многих жизней! Да, ценой той ярости, которая сейчас разъедает ваши души подобно кислоте! Но вы справились! Вы доказали, что достойны называться ариями! Достойны носить руны на запястьях!

Красивые слова, красивые и справедливые, но они звучали фальшиво на фоне полыхающего костра. Какая гордость может быть в том, что мы выжили, а наши товарищи — нет? Какая честь в том, что мы стоим здесь, а они горят?

— Большинство из вас показали себя настоящими героями! — воевода продолжал свою речь, повышая голос с каждой фразой. — И те, кто сейчас стоят передо мной — окровавленные, но не сломленные! И те, кто горят в очищающем пламени у меня за спиной! Я воздаю почести вам всем — и живым, и мертвым! Вы с честью прошли испытание, которое сломало бы многих!

Ладожский поднял правую руку, приложил ее к груди и склонил голову — жест наших предков, которым арии воздавали дань павших героев. Это был жест, исполненный торжественности и уважения. Наставники за его спиной повторили движение с идеальной синхронностью.

Мы ответили тем же — сотни рук поднялись к груди, сотни голов склонились в молчаливой почести товарищам. Момент был одновременно торжественным и бесконечно горьким. Признание нашего мужества не вернет мертвых, не исцелит раны, не сотрет из памяти кошмары прошедшей ночи. Не заставит забыть предсмертные крики, не смоет с рук кровь друзей.

— В виду наступления чрезвычайных обстоятельств, — воевода выпрямился, и его голос снова стал деловым, лишенным эмоций, — мы с наставниками приняли нестандартное решение. Решение, которое нарушает вековые традиции, но продиктовано необходимостью.

Он сделал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Первый этап Ежегодных Императорских Игр для ваших команд завершается досрочно! — объявил Ладожский.

Площадь наполнилась гулом голосов. Досрочно? Без финального отбора? Это было неслыханно, это противоречило всем правилам, всем традициям, установленным веками!

— Сражений на аренах не будет! — воевода повысил тон, перекрывая нарастающий шум. — Отбора — тоже! Все, кто пережил Прорыв, кто стоит сейчас на этой площади, автоматически переходят на второй этап!

Я почувствовал через связь волну облегчения от Свята и Юрия. Нам не придется рисковать, сражаясь одновременно с разными соперниками и путаясь в движениях из-за кровной связи. Не придется сражаться с товарищами по команде за право идти дальше. Не придется смотреть в глаза тем, с кем делили кров и хлеб, зная, что через минуту один из нас будет мертв. Прорыв сделал за нас грязную работу, отсеяв слабых самым жестоким, но честным образом.

— Второй этап Игр начнется завтра с первыми лучами рассвета! — подытожил воевода. — Вы будете предоставлены сами себе! Никаких наставников за спиной! Никаких правил, ограничивающих ваши действия! Никаких запретов на методы достижения цели! Только вы и еще одиннадцать объединенных команд в других Крепостях!

Он замолчал и оглядел нас еще раз.

— Ваша главная задача предельно проста — выжить! — голос Ладожского стал жестким как сталь. — Второй этап продлится девять месяцев. Девять месяцев борьбы, крови и предательств. Либо он завершится досрочно — если кто-то окажется достаточно сильным, хитрым или удачливым, чтобы объединить под своим началом кадетов всех двенадцати Крепостей!

Девять месяцев. Три четверти года в постоянной борьбе за выживание, в ожидании ножа в спину, в страхе перед ядом в пище. И это в лучшем случае. В худшем — кто-то окажется достаточно могущественным, чтобы сломить сопротивление остальных и захватить абсолютную власть.

— Как вы добьетесь победы — ваше дело! — воевода развел руками, словно умывая их от нашей дальнейшей судьбы. — Война, дипломатия, предательство, союзы, обман, подкуп — все средства хороши! Единственное ограничение — вы не можете покинуть территорию Полигона. Все остальное — на ваше усмотрение!

Какая ирония — свобода действий в клетке. Мы можем делать что угодно, но не можем уйти. Можем убивать друг друга любыми способами, но не можем спастись бегством.

— Помните одно! — воевода повысил голос до крика. — Основной закон Игр остается в силе! Все, что случилось на Играх, остается на Играх! Никакой мести за пределами Полигона! Никаких претензий к семьям погибших! Но я призываю вас помнить и другое — помнить, кто вы есть! Помнить, что такое честь ария! Честь Рода! Честь Империи, которой вы служите!

Пустые слова о чести звучали особенно цинично на фоне полыхающего погребального костра. Какая может быть честь в тотальной резне? Какое благородство в убийстве товарищей? Какая слава в том, чтобы выжить, пройдя по трупам?

— У вас есть ровно час! — объявил Ладожский, понижая голос. — Час, чтобы попрощаться с наставниками, получить последние наставления и задать вопросы! После этого вы войдете во внутренний двор Крепости, и второй этап официально начнется! Используйте это время с умом — это последний шанс получить совет от тех, кто прошел этот путь до вас!

Воевода снова окинул нас взглядом — долгим, оценивающим, словно прикидывал, кто из нас доживет до конца.

— Удачи вам, ребята! — произнес он с неожиданной теплотой в голосе. — Я не говорю «прощайте» — я говорю «до свидания»!

Воевода развернулся и направился к башне размеренным шагом человека, выполнившего свой долг. Наставники спустились с возвышения и разошлись по площади, каждый направляясь к остаткам своей команды. Кадеты начали стягиваться к ним небольшими группами — последний сбор, последние слова, последний шанс услышать что-то важное.

Мы подошли к Гдовскому — жалкие остатки некогда многочисленной седьмой команды. Из восьмидесяти человек, начавших Игры три месяца назад, осталось меньше двадцати.

— Что ж, — начал Гдовский, и его голос звучал глухо, устало. — Поздравляю, что дожили до этого дня. Вас намного больше, чем я ожидал увидеть после Прорыва!

— Вы могли помочь! — выпалил Свят, сделав шаг вперед. Его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Могли спасти десятки жизней! Почему вы просто смотрели, как мы умираем⁈

Гдовский посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом, в котором читалось странное сочетание жалости и понимания. Он молчал несколько секунд, подбирая и взвешивал слова ответа.

— Потому что это ваша война, парень, — наконец ответил он. — Ваша, а не наша. Мы уже прошли свой путь, пролили свою кровь, похоронили своих друзей. Мы заплатили свою цену. Теперь ваша очередь. Жестоко? Безусловно. Несправедливо? Возможно. Бесчеловечно? Определенно. Но таковы правила, и они не менялись веками.

Он говорил спокойно, без оправданий, без попыток смягчить правду. И в этом спокойствии было больше честности, чем во всех пафосных речах воеводы.

— На втором этапе вам придется совсем туго, — продолжил Гдовский, обводя нас мрачным взглядом. — То, что вы пережили до сих пор — детские игры по сравнению с тем, что вас ждет. Никаких ограничений означает именно это — абсолютно никаких. Убийства во сне, яд в пище, нож в спину от того, кому доверял больше всего — все это станет вашей новой реальностью. Доверяйте только тем, кому действительно можете доверять, и помните — даже самые крепкие союзы рушатся, когда речь заходит о выживании!

Он говорил еще несколько минут — давал практические советы, предупреждал об опасностях, напоминал о важных деталях. Но я слушал вполуха, мой взгляд блуждал по площади, выискивая любимое лицо.

Лада стояла с остатками пятой команды в дальнем углу площади. Даже на расстоянии я видел, как она покачивается от усталости — целительская руна выжгла из нее почти все силы за последние сутки. Ее светлые волосы, обычно аккуратно заплетенные, висели спутанными прядями. На бледном лице выделялись темные круги под глазами. Но она продолжала стоять, упрямо расправив узкие плечи, не позволяя себе показать слабость.