Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга четвертая (страница 11)

На дальней стене, где я ожидал увидеть обветшалый гобелен с подвигами Единого, висел новый. На нем были отображены контуры всех двенадцати Крепостей, нанесенные чернилами с почти картографической точностью.

Крепости образовывали почти правильную решетку — три ряда по четыре в каждом. Наша, заключенная в красный круг, находилась в северо-восточном углу, у самого берега Ладожского озера. Далее на запад — еще два ряда по четыре Крепости в каждом. Расстояния между укреплениями составляли около двадцати километров — достаточно близко для однодневного марш-броска, но слишком далеко для быстрой помощи в случае нападения.

Леса покрывали большую часть территории между Крепостями. Несколько ручьев серебристыми нитями связывали Крепости в единую систему, а в самом центре карты темнело большое озеро неправильной формы.

Огромная территория. Сотни квадратных километров дикого леса, кишащего Тварями, и двенадцать Крепостей с горсткой выживших кадетов в каждой. Идеальная арена для долгой, изматывающей войны на истощение.

— Кадеты, прошу внимания! — голос Тульского прорезал гул приглушенных разговоров.

Ярослав стоял у карты, и свет факелов превращал его изможденное лицо в переменчивую маску из света и тени. После Прорыва он окончательно взял бразды правления в свои руки, и никто не оспаривал его власть. Даже те, кто еще вчера мог бы претендовать на лидерство, признали его превосходство — не только в силе, но и в способности принимать решения в критических ситуациях.

— Прошу внимания! — повторил он, и постепенно зал затих. — Голосование завершено. Большинство из вас поддержало меня, и я принимаю командование объединенной командой Крепости.

В его голосе не было торжества победителя — только усталость человека, понимающего тяжесть взваленной на плечи ноши. Он обвел взглядом присутствующих, и сделал шаг навстречу, оказавшись к нам лицом к лицу.

— Я не буду произносить пафосных речей о чести и славе, — губы Тульского скривились в горькой усмешке. — Мы все прекрасно осознаем главную цель. Выжить. Любой ценой. И я готов пойти на любые меры ради достижения этой цели.

Кто-то в задних рядах одобрительно хмыкнул. После напыщенного пафоса воеводы искренность Тульского была как глоток свежего воздуха.

— Перепись выживших проведена, — Тульский подошел к столу, на котором лежали исписанные листы. — Двенадцать отрядов, в каждом от двенадцати до пятнадцати человек. Командиры назначены из числа самых опытных и сильных кадетов. Подчинение им безоговорочное. Неразрешимые конфликты решаются через меня, мое решение окончательно и обсуждению не подлежит.

Ярослав сделал паузу, и оглядел зал. Я едва сдержал усмешку. Этому он точно научился у наших наставников.

— Два слова о правилах нашего общежития, — его голос стал жестче, обретя металлические нотки. — Слушайте внимательно, повторять не буду, а незнание не спасет от наказания.

Зал окончательно затих — даже те, кто перешептывался в задних рядах, замолчали.

— Никаких поединков между своими. Вообще никаких, даже учебных без моего личного разрешения. Каждый боец на счету. Выяснять, у кого меч длиннее, будете после Игр, если доживете. Убийство или нанесение увечий товарищу карается смертью. Немедленной. Без суда и долгих разбирательств. Застану с окровавленным клинком над трупом — прирежу, не слушая оправданий. Парни, девушек не трогать. Любое насилие, любое принуждение означает смертный приговор. И я исполню его лично, с особым удовольствием. Медленно и мучительно, чтобы другим неповадно было!

— А если девушка снасильничает? — спросил незнакомый мне кадет из дальнего угла, широко улыбаясь. Судя по залихватской ухмылке и расслабленной позе, он считал себя большим остряком.

Тульский даже не улыбнулся.

— В таком маловероятном случае пострадавший может требовать любого наказания, кроме смертной казни…

— Тогда я потребую еще два акта насилия в качестве компенсации! — раздался другой голос, и зал взорвался нервным смехом.

Даже на лице Тульского мелькнула тень улыбки. Юмор, пусть и грубый, помогал снять напряжение. После ужасов Прорыва и похорон товарищей всем нужна была хоть какая-то разрядка.

— Если закончили упражняться в остроумии, продолжим, — Ярослав поднял руку, и смех стих. — О насущном. Наставники забрали все. Абсолютно все, кроме воды из подземного источника. Ни еды, ни инструментов, ни медикаментов. Безруней, которые выполняли бы за нас хозяйственную работу, тоже нет. Поэтому с завтрашнего утра объявляю всеобщая трудовая повинность. Патрули на стенах, охота в лесу, заготовка дров, приготовление пищи из того, что добудем, поддержание чистоты — чтобы болезни не выкосили нас быстрее врагов. Командиры отрядов распределят обязанности. Работать должны все.

Несколько кадетов недовольно заворчали. Дети аристократов, привыкшие, что черную работу за них выполняют слуги, с трудом представляли себя с метлой или у котла с похлебкой.

— Недовольные есть? — Тульский окинул зал холодным взглядом. — Прекрасно. Потому что отказ от наряда без уважительной причины закончится смертью. И это не метафора. Не хотите чистить выгребные ямы — пожалуйста, я лично отправлю вас в чертоги Единого. Там чисто всегда!

Ропот стих. Все поняли — новый командир не шутит. После Прорыва его авторитет был непререкаем, а шесть рун на запястье добавляли веса каждому слову.

— Распределение жилых помещений, — продолжил Тульский, указывая на потолок. — Второй этаж башни — общие казармы. Левая для мужчин, правая для женщин. Третий этаж — двенадцать отдельных комнат для командиров отрядов. Четвертый — мои апартаменты.

Он подошел к карте и провел пальцем по контурам Крепостей.

— Наша основная задача — выжить и победить. Как именно — решать нам. Это мы обсудим позднее. В первые дни сосредоточимся на обороне и разведке. Никаких вылазок за пределы Крепости без моего приказа. Никаких самовольных походов за славой! Нарушителей ждет…

Тульский говорил еще долго, излагая практические детали новой жизни. Нормы распределения того, что удастся добыть. Сигналы тревоги. Санитарные правила. В его речи не было вдохновляющего пафоса — только сухие инструкции.

Я слушал вполуха, разглядывая лица других кадетов. Большинство выглядели потерянными, словно истинный масштаб катастрофы дошел до них только сейчас. Мы остались одни. Без защиты, без правил ведения боевых действий, без надежды на помощь извне.

Я невольно восхищался Тульским. После потери любимой он мог сломаться и замкнуться в себе. Вместо этого парень взял на себя ответственность за всех выживших. Превратил личную трагедию в источник силы. В этом была своя извращенная логика — если ты уже потерял все, что было дорого, терять больше нечего.

Ярослав был прирожденным лидером, и мне было его жаль. Демонстрируя свои амбиции и таланты, он привлечет к себе внимание кадетов из апостольных радов. А на Играх такое внимание равносильно смертному приговору. Первый командир Крепости вряд ли доживет до конца Игр — слишком очевидная мишень, слишком много желающих занять его место.

— Все свободны, кроме первой смены патрулей! — закончил свою речь Тульский, и его голос прозвучал устало. — Мальчики в левую казарму, девочки — в правую, командиры по своим комнатам. Отбой. Подъем завтра по сигналу рога — все как обычно. Если у кого-то есть вопросы — задавайте.

Вопросов не было. Все смертельно устали и больше всего хотели провалиться в сон без сновидений. Кадеты начали расходиться. Усталость после пережитого брала свое — многие едва держались на ногах.

— Псковский! — окликнул меня Тульский, когда я направился к выходу вместе со Святом и Юрием. — Задержись. Нужно поговорить. С глазу на глаз.

Друзья напряглись. Через связь я почувствовал их беспокойство — оставлять меня наедине с Тульским им не хотелось.

— Все нормально, — заверил я их. — Идите отдыхайте.

Они нехотя ушли, и мы остались вдвоем. Я посмотрел в глаза Тульскому. За маской уверенного командира скрывался смертельно уставший парень, державшийся на последних остатках воли.

— Поднимемся наверх, — предложил Тульский. — В поговорим в звоннице без лишних ушей.

Винтовая лестница встретила нас холодом отсыревших камней и свистом ветра в бойницах. Ступени, стертые тысячами ног за века существования Крепости, были скользкими от конденсата. Мы поднимались молча, каждый погруженный в свои мысли.

На первой площадке я остановился, глядя через узкое окно на внутренний двор. Крепость была классической концентрической структуры — кольца стен, разделенные рвом и дворами. По периметру внутреннего двора тянулись хозяйственные постройки, давно утратившие первоначальное назначение. В центре журчал фонтан — единственный источник воды, оставленный нам организаторами.

Мы продолжили подъем и миновали второй этаж с казармами, в которых уже устраивались кадеты. Сквозь приоткрытые двери доносились приглушенные голоса, скрип деревянных кроватей и приглушенная ругань.

Весь третий этаж занимали двенадцать небольших комнат, выходящих в общий коридор. Двери были распахнуты, являя взору спартанскую обстановку — грубо сколоченная кровать, табурет, вбитые в стену крюки для одежды. Еще вчера здесь жили наставники, наблюдая за нами как пауки из центра паутины.

— Двенадцать комнат, — с усмешкой произнес Тульский. — По числу апостольных родов. Я бы удивился, будь их больше или меньше…