Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга четвертая (страница 28)

Он прошелся по комнате, заложив руки за спину. Он двигался нервно, на виске дергалась жилка, а крепко сжатые кулаки сжимались и разжимались.

— Но сдаваться я не намерен! — внезапно выпалил он, резко развернувшись. — Мы не будем сидеть и ждать, пока голод и истощение ресурсов доконают нас. Нет! Мы будем действовать!

— И каков план победы? — спросила Горица, озвучив вопрос, который витал в воздухе. — Без еды, с истощающимся зарядом камней, против превосходящего по численности альянса? Что мы можем сделать?

Тульский остановился посреди комнаты. На его осунувшемся лице появилась улыбка, похожая на оскал — хищная, как у волка, загнавшего добычу. Улыбка безумца или гения — грань между ними всегда была тонкой.

— План? — он вскинул брови. — О, у меня есть план. Дерзкий, опасный, возможно, самоубийственный. Но это лучше, чем медленная смерть от истощения. Лучше сгореть ярко, чем тлеть в темноте!

Он подошел к карте и ткнул пальцем в отметку десятой Крепости. Палец дрожал, оставляя неровный след на потертой бумаге.

— Мы захватим Крепость Витомира Росавского!

В комнате повисла оглушительная тишина. Командиры переглянулись, не веря своим ушам. Захватить Крепость под защитой Рунного камня? Это казалось невозможным.

— Это… Это безумие, — выдавила Горица, первой оправившись от шока. — Их Рунный купол еще работает. Мы разобьемся о него как волна о скалу. Даже если всем отрядом навалимся — не пробьем!

— Именно этого они и ожидают, — Тульский расплылся в улыбке, от которой по спине пробежали мурашки. — Что никто не посмеет атаковать Крепость под защитой. Они расслабились, потеряли бдительность, а от нас нападения ждут меньше всего. И мы этим воспользуемся.

— Но как? — спросил Туровский, наклоняясь вперед. — Купол не преодолеть. Мы это знаем, они это знают, все это знают. Даже десять шестирунников не смогут его пробить одновременной атакой.

— А мы и не будем его пробивать, — Тульский повернулся к нам, и в его глазах я увидел безумный блеск. — Мы войдем через парадную дверь! По приглашению!

Командиры начали переглядываться и говорить одновременно, но Тульский поднял руку, останавливая их.

— Я знаю, некоторые из вас сочтут этот план бесчестным, — едва слышно произнес он. — Возможно, так оно и есть. Но мы не можем позволить себе роскошь быть благородными. Мы боремся за выживание, и в этой борьбе все средства хороши. История пишется победителями, а мертвые не рассказывают о предательствах.

Он еще раз ткнул пальцем в десятую Крепость на карте.

— Мы захватим Крепость Витомира Росавского, — повторил он с маниакальной убежденностью. — И вот как мы это провернем…

Глава 12

Долг и честь

Новолуние погрузило небо в абсолютную тьму, словно сам Единый отвернулся от нас, не желая видеть то, что мы собирались совершить. Солнце скрылось за горизонтом, унеся с собой последние остатки света, и теперь над Полигоном царила такая непроглядная чернота, что хоть глаз выколи. Тучи плотным покрывалом затянули небосвод, скрыв звезды и превратив ночь в подобие смоляного котла, в котором мы все варились, ожидая приказа о начале штурма Двенадцатой Крепости.

Воздух был влажным и холодным, пропитанным запахами гниющей листвы и приближающейся зимы. Осень окончательно вступила в свои права, каждую ночь напоминая нам, что теплые дни остались позади. От земли поднимался туман — густой, вязкий, ползущий между деревьями как живое существо. Он цеплялся за ветки, обвивал стволы призрачными щупальцами, превращая лес в подобие призрачного царства мертвых.

Силуэт Крепости Росавского угадывался впереди лишь потому, что Рунный купол отбрасывал в черничное небо слабое неоновое свечение. Сквозь него иногда мелькали оранжевые блики в узких бойницах и отражались от мокрых камней стен, превращая древнее укрепление в подобие детской игрушки, подсвеченной изнутри.

Мы прятались на границе леса, там, где деревья внезапно обрывались, уступая место очищенному от растительности пространству — простреливаемой зоне шириной в сотню метров, которая окружала Крепость со всех сторон. Голая земля, покрытая травой и низким кустарником, где любой атакующий превращался в легкую мишень для лучников на стенах.

Я сидел, прислонившись спиной к холодному стволу дуба, и смотрел на пустое пространство между мной и воротами Крепости. Где-то там, в этой тьме, скрывалась смерть — может быть, моя, может быть, чужая, но обязательно чья-то. Это была аксиома Игр Ариев — почти каждая ночь приносила новые трупы, а каждый рассвет — запах погребальных костров.

Рядом со мной устроились Свят и Юрий. Через кровную связь я чувствовал их эмоции так ясно, словно они были моими собственными. Свят излучал нетерпение — горячее, пульсирующее, похожее на кипящую в котле воду. Он устал ждать, устал сидеть в засаде, устал от удушающей неизвестности. Каждая минута бездействия была для него пыткой. Его пальцы непрерывно поглаживали рукоять меча, а ноги дергались, готовые в любой момент сорваться с места.

Юрий, напротив, был спокоен. Его хладнокровие граничило с безразличием — он словно превратился в ледяную статую, лишенную эмоций. Но я знал его достаточно хорошо, чтобы понимать — под этой маской скрывается напряжение туго натянутой тетивы. Ростовский просто научился лучше, чем мы, скрывать свои чувства, прятать их глубоко внутри, где никто не мог их увидеть.

А я чувствовал отвращение. Густое, липкое, похожее на грязь, в которой увязаешь по колено с каждым шагом. Отвращение к тому, что мы собирались сделать. Отвращение к себе за то, что я согласился участвовать в позорном штурме. Отвращение к Тульскому за то, что он довел нас до этого.

Еще одна неделя пролетела незаметно, растворилась в череде однообразных дней, наполненных спорами, сомнениями и подготовкой к сегодняшней ночи. Семь дней горячих дискуссий в душной комнате Тульского, где командиры препирались до хрипоты, доказывая свою правоту. Семь бессонных ночей, когда я лежал рядом с Ладой и пытался найти хоть одну причину, по которой буду участвовать в реализации этого плана.

Тульский был непреклонен как скала. Он повторял одно и то же, как заезженная пластинка: третья Крепость усилит наши позиции в будущем конфликте с коалицией апостольных князей. Мы получим дополнительные ресурсы, дополнительную территорию для охоты, дополнительный гарнизон. Три Рунных камня вместо одного. Стратегическое преимущество. Лучшую позицию в переговорах.

Многие командиры сомневались, и я был в их числе. Мы еще вторую Крепость толком не переварили — гарнизон двенадцатой оставался чужим, держался особняком, не доверял нам полностью. А мы уже брались за третью, словно голодные волки, не способные остановиться, пока не лопнут от обжорства.

План был убийственно прост и настолько же коварен. Нам не нужно было пробивать защитный купол, не нужно было штурмовать стены под градом стрел. Ворота нам должны были открыть изнутри. Предатели из числа кадетов Росавского.

Разведкой у Витомира руководил земляк Тульского — Григорий Шкловский, пятирунник с репутацией умного и расчетливого командира. А хранителем Рунного камня был друг Аскольда еще со времен детства — Карол Снятинский, тоже пятирунник с характером гадюки и амбициями императора. Именно они вышли на контакт с Тульским через наших разведчиков.

Парням не нравился миролюбивый настрой Росавского, его стремление к переговорам с другими Крепостями, его нежелание проливать кровь. Они считали Витомира слабаком, не способным принимать жесткие решения. И они были готовы предать своего командира, чтобы получить власть. Власть и дополнительные Руны.

Сделка была проста до цинизма: они отключат Рунный купол и откроют ворота, а взамен получат нашу вооруженную поддержку. В дальнейшем они планировали стать частью команды Тульского и во всем подчиняться ему. Красиво, удобно, практично.

Мне этот план не нравился. Совсем. Ни по моральным соображениям, ни по сугубо практическим.

Во-первых, у меня не было никакой уверенности, что нас не ожидает очередная ловушка. Один раз наступить на грабли — глупость. Дважды — уже клиническое слабоумие. А мы лезли в западню во второй раз за месяц, словно ничему не научились в прошлый раз.

Во-вторых, Шкловский и Снятинский могли использовать нас втемную. Получить власть, убрать конкурентов нашими руками, а затем развернуться и ударить в спину. Разорвать союз, закрыть ворота и оставить нас снаружи как последних идиотов. Или, что еще хуже, впустить внутрь и устроить бойню, когда мы будем рассредоточены по Крепости.

В-третьих, лояльность кадетов нашей восьмой Крепости вызывала у меня сомнения. Тульский держал дисциплину железной рукой, но любая власть имеет пределы. Рано или поздно найдется кто-то недовольный, кто-то амбициозный, кто-то готовый воткнуть нож в спину ради личной выгоды. А про смешанную команду трех Крепостей и говорить нечего — это был котел, готовый взорваться в любой момент.

В-четвертых, понятия о том, что такое хорошо, и что такое плохо. Они были мне не чужды, но моя мораль давно стала серой. Серой и смердящей, как дерьмо. Три месяца Игр превратили меня в убийцу, способного зарезать человека во сне без малейших угрызений совести. Я научился смотреть на трупы так же равнодушно, как на камни под ногами. Почти научился.