Андрей Шопперт – Царская немилость (страница 32)
Брехт приподнял недоумевающего Фрола за воротник его салопа и двинулся медленно к выходу. Получалось, на пару шагов отставал от подельников Тугоухого и на столько же впереди самого бородача. В коробочке. Да, ладно, он здоровее любого из них по одному и всей тройки сразу. Даже выглядевший довольно высоким и ладным Семён был килограмм на тридцать легче и сантиметров на десять ниже графа. Стали ни в виде ножей, ни в виде вилок, в руках у компании не было, чего мохать-то. Так, себя успокаивая, Брехт и дошёл до тамбура кафешки. Ничего не произошло. Подельники бородатого Семёна вышли в первую дверь и открыли вторую, впуская в зал клубы пара и морозный воздух.
Вышли все вшестером на воздух. Тихон стоял возле их санок и придерживал руками перебирающую ногами застоявшуюся лошадёнку Афанасия. Брехт подошёл и рядом встал, Фрол переминаясь с ноги на ногу, как и их лошадка, пристроился с другой стороны. А напротив свиньёй выстроились … Как бы их назвать одним словом? Нападатели.
Ну, на что надеялись? Брехт сто процентов даже в своём теле со всеми тремя разобрался бы. Обучен и китайцем и Светловым и сам самбо в будущем занимался. А теперь ещё и богатырская сила Витгенштейна.
Первый бросился вперёд не на графа, а на стоящего слева Тихона этот самый Тугоухий. Не та реакция в тулупе, но успел. У парня в руке из неоткуда нож, типа финки, организовался, но не помогло это ему, пущенный встречь кулак графа впечатался в правую скулу и ухо Тугоухого, и тот без картинных киношных падений, со стонами и разбрызгиванием заранее набранной в рот красной краски, отлетев на пару метров, брякнулся под ноги лошадям. Те взбрыкнули и дёрнулись, наехав одним из полозьев на незастёгнутый тулуп бородача. Хорошо по самому не прошлись, а то бы тупоносым стал.
Подельники не протрезвели и не разбежались. Один попёр на графа, второй на Фрола. Хрясь, это богатырским ударом гном кузнечный пробил с кругового почти замаха в ухо своему. Хрясь, это Брехт своего апперкотом встретил. Всё что ли? Похоже на то. Вся троица лежала на грязному снегу под ногами у лошадок. А Тихон висел на вожжах, успокаивая животин, а то поубивают лежачих. Нет, Брехт бы не стал этого делать. Он никому и не давал обещания вести себя по-рыцарски. Жизнь одна и прожить её надо так … чтобы прожить подольше.
– Тихон! Верёвка есть, связать их надо?
- Туточки, – конюх достал из саней моток верёвки. Конопляная занозистая, самое то этих нападателей вязать. Брехт поднял финку валявшуюся на грязном снегу и отчекрыжил от верёвки шесть кусочков по метру примерно.
– Тихон, ты страхуй, а ты, Фрол, вяжи каждого по рукам и ногам, да силушку не жалей, потуже затягивай.
Плохо, у входа в харчевню эту уже столпилась толпа из десятка индивидов и наблюдала молча пока за действом.
– Взяли их, и в сани поплотнее укладывайте, – скомандовал Пётр Христианович своим и сам помог перетаскивать нападателей.
Загрузили. Да, маловата кольчужка, заняли всё свободное место. Пришлось усесться им с Тихоном поверх добычи.
– Тихон, а есть тут местечко, где можно с Тугоухим этим о жизни поговорить?
– Не знаю … Если у Демида Печника.
– Кто это? – Как кристалликов не хватает. Пора изображать амнезию. Тут помню, тут не помню.
– Да, наш это Демид, что пару лет назад у вас выкупился, он теперь тут не так чтобы и далече живёт. Домину отгрохал. Сытно живёт, нужон его промысел в Маскве. Деньгу лопатой гребёт.
– Ах, это Демид, – согласно покивал Пётр, – Поехали.
Событие пятьдесят второе
Демид жил и, правда, не очень далеко, ну, про домину Тихон преувеличил. Но … Дом был кирпичный наполовину. Первый и цокольный этажи были из кирпича, а второй деревянный. Дом был метров шесть на шесть, и из крыши торчало две трубы. Чего уж, что за печник, если у него печки нет. Забор ещё был примечательный. У всех серые дощатые вокруг, в лучшем случае известью давненько побелены, а у Демида были завитки жёлтой краской сделаны и красным же с рыжим и жёлтым нарисован павлин или жар-птица на воротах. Павлин без зелёного и синего слабовато выглядел, пусть будет жар-птица.
Тихон спрыгнул с облучка и затарабанил в ворота расписные. Долго никто не появлялся, потом детский голосок пискнул, что тяти, мол, дома нет.
– Андрейка ты? – добавил в голос теплоты цыганистый конюх.
– Я. А ты хто тахов? – грозно вопросили из-за жар-птицы.
– Так это я – дядька Тихон, конюх графский, открой Андрейка. Сам Их сиятельство с нами.
– Тятька не велит.
– Андрейка, ну, мы потом с тятькой твоим договоримся, а тебе петушка на палочке купим на торгу.
– Не обманешь? – и, не дожидаясь ответа, послышался лязг отодвигаемого засова.
– Не обману. – По улице и сани проезжали и пешеходы шастали, подозрительно на сани чем-то заполненные и прикрытые медвежьей полостью, поглядывая. Шевелилась шкура.
Мальчику было годков семь – восемь, он стоял в войлочных тапках и в лёгкой одежонке, ёжась от мороза.
– В дом беги, простынешь, – подтолкнул его к сеням Пётр Христианович и стал закрывать створку ворот, когда Тихон с Фролом завели коней с санями на двор.
Брехт оглядел двор. Справа он упирался в дом и дальше шёл новый забор, обрывающийся в снежную целину, огород там летом, надо полагать. А слева, не сильно и большой двор, был ограничен хоз постройками. В одной мыкнула корова. Тихон меж тем подогнал лошадей ко второй постройке и стал ворота распахивать. Ага, ну у графьёв каретником зовётся, а у печников как?
– Ты чего надумал? – остановил Тихона Пётр. Тот начал распрягать лошадей.
– Так, вашество, лошадок покормить и напоить треба. Да и нам перекусить надо. А после ужо темно будет, а нам на другой конец Москвы. Нет, туточки заночевать придётся, надеюсь, Демид не погонит со двора. Да, не должон. Свой же – Студенецкий.
В словах Тихона был резон, время уже часа два, а они голодные. И лошади голодные и не поили их. Лошадь это такое водопьющее существо, что может и сотню литров воды за день выпить. В обычных-то условиях поменьше, но всё одно вёдер шесть за сутки выпивает. А Битюг его новоприобретённый и весящий раза в два больше этих малюток, пьёт и вовсе за сотню литров.
– Распрягай. И этих башибузуков снимите, нужно их спросить вежливо, чего они на нас набросились.
– Семён? – выкатил глаза на него конюх.
Да, Семён Семёныч. Витгенштейн должен этого Семёна отлично знать, судя по выкаченным в удивление глазам Тихона. Придумать нужно что-то срочно.
– А как он в той корчме оказался? – а что вполне нейтральный вопрос.
– Это да? Так ходили же слухи что он с войны сбёг. – Тихон продолжил распрягать лошадей, а Фрол стал перетаскивать очнувшихся и мычащих в кляпы нападальщиков.
– Дезертир… – Брехт придумывал новый нейтральный вопрос.
– Отец Ираклий говорил, что сбёг с войны и разбойничает на Москве. С этими, наверное, и Тихон пнул по одному из подельников Тугоухого, которого как раз волоком за воротник тащил кузнец рыжебородый.
Транспортируемый дёрнулся и замычал громче.
– Тихо ты, нам только любопытных собрать не хватает.
– Так, Вашество, он же зарезать и меня и вас хотел, нужно в полицию их сдать. Там-то их на каторгу за Урал-камень быстро наладят.
– Успеем, не понятно, мне, чего они на тебя-то с ножом кинулись.
Эх, опять неправильный вопрос. Опять Тихон глаза вылупил.
– Ясно же, за Зойку мою хотел рассчитаться, а и на вас зуб у него. Вы ж после того случая его в рекруты сдали. Два врага и есть у него. А тут оба сразу ему и попались.
– Это-то понятно, – махнул рукой Пётр Христианович, ну, блин, наконец-то всё ясно стало. Два парня из одной деревни девку не поделили. Девка досталась Тихону, а Семён драку затеял и вообще видимо берега потерял, до таких эксцессов дошёл, что графу Витгенштейну пришлось сдать его в рекруты, – Не понятно, что ж он не видел, что ли, что сила на нашей стороне. Нас трое, вон, каких богатырей, а тут эти шмакодявки.
– Так, он всегда дурной был, да если разбойничает уже год, а то и два, то бояться перестал вовсе, и нож у него. А лихо вы его Вашество в ухо приголубили, и второго лихо, покажите как?
– Покажу. Ладно, быстрее с лошадьми управься, и послушаем противную сторону.
Событие пятьдесят третье
С Семёна Тугоухого сняли повязку, что кляп из куска его же тулупа отрезанного от полы соорудили, удерживала от выплёвывания. Сняли, он сразу и вытолкнул кусок овчины языком.
– Ироды! И… – Брехт ему лёгонькую пощёчину отвесил. Для вразумления. Голова знатока еврейской истории дёрнулась и назад не сразу встала. Наслаждалась новыми ощущениями.
– Сёма, не нервируй меня. Я в гневе страшен. Вот такой! – и Брехт сдвинул брови и надул щёки. Потом ещё клыки показал. – Смотри, ты мне сейчас исповедуешься, и я думаю, что с тобой делать. Варианта два, ты играешь в святого мученика, и тогда я сдаю тебя в полицию. Смертной казни нет сейчас, к сожалению, но Колыма далеко и там мало приятного. Холодно там и голодно. От цинги загнёшься через пару лет.
– И… – Брехт сделал вид, что замахивается. – И чего надо?
Бамс, но не сильно, – Что вам угодно узнать, Ваше сиятельство. Повтори.