Андрей Шопперт – Царская немилость (страница 21)
Чтобы произвести выстрел, стрелок для начала должен проделать несколько операций. Сначала они одинаковы для гладкоствольных и нарезных ружей.
Нужно достать из патронной сумки бумажный патрон. Потом зубами «откусить» его кончик и насыпать небольшое количество пороха в специальную нишу на полке, после чего закрыть полку крышкой. Следом курок нужно установить на полувзвод до характерного щелчка. На этом предварительные ласки заканчиваются, и начинается процесс зарядки оружия. Оружие устанавливается вертикально и засыпается весь оставшийся в патроне порох в ствол через дульный срез. А вот дальше у гладкоствольных ружей всё просто, пулю шомполом пропихивают в ствол. Пуля круглая.
Зарядка же винтовальной пищали чуть сложнее и это гораздо более длительный процесс.
Для того чтобы пуля получила вращательное движения она должна пройти по стволу «врезаясь» в нарезы, при этом пороховые газы не должны прорываться вперёд пули по стволу. Придумали за столетия такой путь. Нужно достать из сумки рулончик пластыря из мягкой кожи, оторвать от него кусочек, завернуть в него пулю и, достав из-за пояса деревянный молоточек, парой ударов осадить её в ствол. Для больших калибров иногда чуть ещё усложняют процесс. Две ленточки пластыря укладывают крестом поперёк ствола и потом молоточком вбивают пулю. Сейчас калибр не велик и можно просто обернуть её. Это не конец операции заряжание. Теперь нужно осадить пулю, шомполом аккуратно вбивая её в ствол до самого заряда. Всё, готово. Теперь оставалось только взвести курок на боевой взвод, прицелиться и нажать пальцем на спусковую скобу.
Событие тридцать пятое
Отдача, которой в книжках пугают, на самом деле была приемлемая. Пётр Христианович на всякий пожарный подушечку маленькую велел своим белошвейкам сшить, не помешала, но можно было и обойтись. Всё же калибр у афганского этого карамультука был не велик. Стрелял граф с пяти сотен шагов в человеческую фигуру из досок в полный рост плотниками сколоченную. Даже глаза сажей намалевал. Тут, правда, стоит отметить, что шаг у чуть не двухметрового Витгенштейна и полутораметрового Спиридона Олександрова, которого Граф, обув в валенки, и полушубок напялив, сделал оруженосцем, разный. Считал Спирька. Шаг сантиметров семьдесят не больше. Итого: около трёхсот пятидесяти метров.
Не попал. Спирька сбегал и сказал, что вашество мазила. Пришлось подойти на сто шагов. С четырёх сотен спирькиных шагов снова Пётр выстрелил, на этот раз не в голову прицелившись, а в центр груди деревянного солдата Урфина Джуса. Спирька подбежав к солдату запрыгал. Выходит, попал. Попасть же не самоцель. Пришлось идти эти триста метров по снежной целине. Нет, так жить нельзя, нужно подзорную трубу добыть. Может, у секундного майора сей трофей завалялся, хотя ехать в Нежино опасно, можно опять там попасть в гостеприимные руки Антонины Капитоновны. Опять потом с похмелья маяться.
Попал граф солдату деревянному в самый низ живота. Если бы был «неприятель» настоящий, то ещё бы чуть и сделал его тенором. Сантиметров на тридцать пять или на местный фут пуля ниже легла. Пётр вернулся назад и, зарядив в очередной раз винтовку, и поправив прицел, снова бахнул по «вражескому» солдату. Спирька, обученный не прыгать и вопить, а цифирь называть, ну, чтобы самому снова шестьсот метров не ходить прокричал: «Цать». Брехт показать попытался, что не слышит, в ухо себе пальцем потыкав, но кроме всё того же «цать» ничего не добился. Чтобы сэкономить на походах, Пётр ещё чуть выше прицел выставил и, отогнав рукой Спирьку снова бабахнул. От деревни потянулись в его сторону пацаны на звуки боя с деревянным воинством Урфина Джуса.
– Эврика. Нужно их в цепочку выстроить, пусть передают друг другу поправку на деривацию, – пробурчал Пётр Христианович в усики щегольские и пошёл смотреть на результат.
А что, второй выстрел был вполне. Попал в грудь, а не в живот. Хотя чуть правее на этот раз. Брехт вернулся, выстроил цепочку пацанов, и произвёл ещё два выстрела. Спирька, наверное, правильно всё сказал, но на выходе из этого глухого телефона получил Пётр: «Храц» и «Брац». Опять самому пришлось тащиться. Всё пули попали в грудь. В аорту, куда граф и целился, ни одна не угодила, все вокруг легли. И это понятно. Всё равно количество пороха немного разное в патронах бумажных и пулю, когда забиваешь в ствол, хоть немного, но деформируешь. И каждый раз по-разному. Стоит этот результат считать приемлемым. Белке в задницу не попадёт, но человека уконтропупит с трёх сотен метров. Был бы вместо деревянного солдата, тот самый петербургский хлыщ, которого Брехт решил завалить, во всех четырёх случаях ему бы хана пришла. И ещё стоит подумать, а в грудь ли стрелять. В живот, может, и надёжнее, такие раны сейчас точно не оперируют, зашивать кишки ещё та морока. И плюс есть. Хлыщ будет долго и мучительно умирать на глазах у «товарища». И товарищ этот с большей вероятностью придёт к требуемому Брехту решению.
Можно, на этом и остановиться пока. Ещё ведь второй карамультук есть, с чуть большим калибром. Но перед отстрелом деревянных противников, Пётр Христианович собрал снова добровольных помощников и попытался отрепетировать с ними передачу информации.
– Не спешите, если чётко не поняли, переспросите.
Нда. Ох ты, если не лох ты. Процесс вообще превратился в сплошной ор и ноль информации. Пришлось опять сходить. Оказалось, пацаны кричали «нога», а Пётр Христианович, настроившись на цифру, все понять не мог, стал даже вспоминать старославянские цифры. Там же буквами записывали. «Глаголь», может, кричат, то есть «три». Граф вернулся на позицию, максимально поднял прицельную планку, прицелился в центр мишени и снова выстрелил. Не стал ор слушать. Прошёл эти триста метров и понял, что в аорту опять целясь, прострели супостату селезёнку. А чего, один чёрт сдохнет.
Сколько там за день человек должен проходить, чтобы аура шлаками не забивалась? Десять тысяч шагов. Сегодня до обеда Пётр Христианович их нашагал. И тут послышался бой барабана. Ага. А жизнь-то налаживается. Это Пётр нашёл у себя в Хоромине, ладно, в графском дворце, этот инструмент музыкальный нашёл и отдал Тихону. Барабан вычурный, трофей должно быть с кавказа привезённый реципиентом. Не смог Брехт вспомнить, копаясь в мозгах, откуда сей раритет взялся, но вот в хозяйстве пригодился.
– Как кашу в полевой кухне сварганят, играй побудку. Собирай народ. – Вручая инструмент Тихону, велел.
– Орлы, давай пошли назад, сейчас подкрепимся.
Народ, который «орлы», дисциплине не обучен, не в колонну выстроился и степенно стал маршировать за их сиятельством, а с криками устремился в атаку на припасы врага. Рассыпным строем бежали. Не добрался до них Суворов.
Это было первое использование агрегата. Таким красивым, как в будущем не получился, материалы не те. Красок термостойких вообще нет. Всё ржаво-коричневое. А если у дизайнера такой цвет в предпочтении?! Но кашу с мясом полевая кухня в количестве пятидесяти литров или ста порций сготовила, несмотря на непрезентабельный вид. Ничего вкуснее Пётр Христианович и не едал. Оказывается, в каше не приправы главное и даже не количество мяса, хотя его и не пожалели, а количество шагов от огневой точки до мишени. Вот трёх сотен шагов явно хватило для зверского аппетита. А ведь завтра на пятистах метрах будет деревянный солдатик стоять. Нужно чашку побольше приготовить.
Событие тридцать шестое
Все знают, что «В России две беды: дураки и дороги». Дальше враньё всякое. Карамзин сказал. Гоголь. Салтыков-Щедрин, Вяземский и даже сам Николай I. Всё врут календари. Это выражение придумал Михаил Задорнов. Пётр Христианович Витгенштейн пока этого лиха сильно не хлебнул, зимой вполне себе дороги, а летом посмотрим. Вот с дураками сложнее. Не, не император Павел не дурак, он просто холерик … Нда, ну и чудак немного. Ну, уж кого воспитали. Отправить генерала в ссылку за то, что в его полку мундиры у гусар всех оттенков синего и голубого, а не одинаковые – перебор. Пошиты в разное время и у разных портных, ну, построены, выгорели на солнце, выцвели от частых стирок. Да и изначально были чуть отличные. Это в кино едут гусары все в одинаковых доломанах. Так там держава шила за огромные деньги реквизит для фильма, а тут жизнь.
Но Павел хотя бы попытался кое-что в России улучшить. Он ввёл так называемую «трёхдневную барщину», согласно которой работа на помещика у крепостных крестьян должна была занимать не более трёх дней в неделю. Кроме того запрещалось заставлять крестьян работать по церковным праздникам и по воскресеньям. Плевать многие помещики хотели на его запреты. Но ведь пытался человек.
На этом реформатор не остановился и снизил подушную подать и многие налоги. А вот один его указ серьёзно повлияет потом на судьбу России. Крестьяне этим указом получили право заниматься торговлей, официально становиться купцами либо мещанами, то есть, покидать деревню и селиться в городе.
Ещё не все плюсы от Павла. Он провёл ряд смягчающих реформ в области вероисповедания: разрешил людям, исповедавшим старообрядчество, строить храмы на территории всего русского государства. Не уровнял Старообрядцев с остальными, но хоть чуть поблажку дал.