Андрей Шопперт – Тринадцать (страница 5)

Пришло во сне кроме всей этой белиберды и полезное кое-что. Получил Константин Иванович знание местного языка. Ну, белорусским это назвать точно нельзя. Славянский. Очень непривычный, бедный по сравнению с двадцать первым веком. Зато с кучей исчезнувших за века слов и понятий.

Узнал Сидоркин и про семью донора. Отец Касьяна бы потомственным содержателем постоялого двора и самым богатым человека в их селе. Звали его Иван Коробов. Мать Коськи была дочерью того самого попа из их села — отца Прокопия, который и начинал Коську грамоте учить. То есть, дед учил внука. У парня было две сестры — младшая Варвара и средняя — Фёкла.

Вот только парень не знал кто из них жив. Точно Варюшку видел, а вот остальных.

Событие седьмое

Пока Константин Иванович копался в приватизированных знаниях Коськи, наступило настоящее утро с криками петухов за окном, мычанием коров и блеяньем коз. Этот набор звуков прошествовал мимо окна, и те самые знания реципиента подсказали, что это пастухи погнали согнанных вместе коров со всего села на пастбище, тот самый пастух Фрол погнал с сыновьями своими, что огромного линя на удочку в озере поймал.

Только стадо за окнами прошагало мимо, как в вип-палату вторгся через скрипучую дверь первый посетитель. Это был всё тот же бородатый и косматый мужик. Сейчас Константин знал, кто этот товарищ. Это был его дядя, брат отца и по совместительству кузнец в их селе — Александр. Он был на год младше отца Касьяна — Ивана, и если по чесноку, то братья дружно не жили. Виной тому был как раз отец Коськи, который при дележе наследства отца двух своих братьев кинул. Выделил им крохи с барского плеча. Младшему-то почти всё равно, он в городе у князя в дружине, и никаких медных котлов с кухни ему не надо. Он и не заезжал уже несколько лет к родичам. Отрезанный ломать. А вот Александр обиделся на старшего брата, не помешали бы ему деньги на строительство нового дома и подновления кузницы.

— По здорову ли, Косьян? — вопрос прозвучал с надеждой что ли, что вот сейчас парень скажет: «Ой, худо мне», и тогда разговор неприятный можно будет отложить.

— Лучше, голова не болит почти, — покрутил туда-сюда рыжей стриженой местами головой парень, демонстрируя, что нормально с ней всё. Сломал все надежды дядьки на перенос разговора.

— Нда. Плохие вести, племяш. Совсем плохие. Разобрали мы вчерась к вечеру пожарище. Нашли там… — кузнец двумя руками залез в бороду и разделил её на две козьих.

— Что…

— А то, Коська, что нашли в горнице отца твово, мать и сестрицу Фёклушку.

— Сгорели? — не, так-то это чужие ему люди, но какие-то эмоции от парня, чьё тело он занял, остались. Да и не какие-то, а самые настоящие. Слёзы из глаз брызнули, башка заболела снова и челюсти сжались.

— Сгорели, ладно. Убиты они, топорами зарублены. То батюшка наш определил. Он же в городе при дворе князя был священником, пока там не впал в немилость. Говорит, что точно сначала зарубили их, а после уж подожгли постоялый двор. Маслом лампадным и льняным облили их и подожгли.

— Кто? За что? — прохрипел Коська.

— Кто? Народ гутарит, что видели поутру в таверне Федьку-Зверя с ватажниками. И что он с Иваном говорил грозно, руками размахивал. На него староста думает. Не чисто тут. Федьку и раньше в таверне видели люди, он же из наших из деревенских. Это потом дружинником был у князя, а после в тати подался, да ватажку сбил себе. А только своих николе не трогал. А тут такое? А так видаков, кто убил, да поджог, нет. Купцы уже отъехали с самого рассвету. Ты-то где был? — вновь себя за бороду стал дёргать кузнец.

— На рыбалке.

— Понятно. Что сестрёнку спас, то молодец. Башка заживёт. Не знаю я, Коська, что дальше-то робить. Постоялый двор сгорел, а таверна без хозяина… а там ещё Демьян, кухарь, тоже сгорел. Мне своих делов хватает. Не нужна мне таверна. Да и не умею я. Продавать придётся. Так кому? В селе точно никто не купит. Опять же постоялый двор чуть не наново строить. Это же какие деньжищи! Нет у меня. И говорю же, не моё это.

Константин Иванович попытался от эмоций пацана отделиться и порассуждать, как взрослый человек. Какой-то разбойник зарубил топором его отца, мать и сестренку десятилетнюю, а ну, ещё и повара — кухаря. Они теперь с маленькой сестрёнкой сироты. Наверное, брат отца их пригреет. Сгинуть не дадут. Таверну дядька за гроши продаст, раз желающих нет, да и постоялый двор сгорел.

А ему, что делать? В кузнецы идти? Нет, ни малейшего желания у Константина Ивановича становиться кузнецом не было. Он глянул на дядьку. Всё лицо в крапинку чёрную и борода подпалена, а одно из век как-то неправильно смотрится, туда, насколько помнил парень, дядьке кусок шлака прилетел. Глаз уцелел чудом, а вот веко срослось неправильно. Кажется, что косит сильно кузнец. Нет. Не хотел Константин Иванович всю жизнь в кузнеце провести. Подрасти и податься ко второму дядьке в город. Поступить в княжью дружину? Ну, а чего, в той жизни военным был, почему бы и в этой не стать. Конь? Ни разу на этих животных Сидоркин не ездил. А какой дружинник без коня⁈ Обучится. Не боги горшки обжигают. Насколько позволяла определить память Касьяна, огнестрельного оружия нет, или парень о нём ничего не знает. И получается, что сейчас четырнадцатый век, ну может самое начало пятнадцатого. А может и тринадцатый. Монгольское нашествие было уже, об этом парень слышал, но этих мест оно то ли не коснулось, то ли как-то вскользь пронеслось. Сейчас они Орде точно не подчиняются, никаких баскаков нет в селе и городе. Сами себе хозяева.

— И что этого Федьку-Зверя поймали? — дядька что-то бубнил про гряды с морковью и луком, но Сидоркин не слушал задумавшись, и тут про татей вспомнил.

— Поймали? Кто же его поймает. Они с ватагой в лесу за рекой в землянках живут. Никто не знает где. Да и кому ловить. Староста за тиуном княжьим послал в город. Тот приедет с ратниками, может и будет ловить, но сомневаюсь. Это много дружинников надо, чтобы в лесу незнакомом ватажку словить. Говорят люди, их там две дюжины человек. Это ого-го сколько воев надоть.

— И что даже никто не сможет отомстить за отца с матерью? — человеку, жившему в государстве, уж каком ни на есть, это было непонятно. Если власть не борется с татями, то что это за власть⁈ За что ей налоги платить?

— А кому? — развёл ручищами здоровяк.

— Хрена се!

Событие восьмое

— Пойду я, парень, — кузнец грузно приподнялся с края лавки, на которой сидел в ногах у Коськи, — похоронами заниматься надо, могилку… могилы копать. Поминки готовить. Ты, ежели выздоровел, то…

Договорить дядька не успел, дверь вновь заскрипела и показалось сухонькая, маленькая фигурка ведьмы бабки Ульяны.

Она кивнула кузнецу уже стоящему недалеко от порога и перекрестившись на образа, под которыми и горела та самая маленькая лампадка, которую вчера… или уже позавчера увидел Константин Иванович, очнувшись прошла дальше к изголовью кровати Коськи.

— Как там племяш? — она обогнула грузную фигуру кузнеца и быстро оказалось рядом с головой парня. Положила на неё холодную сухую ладонь и недовольно отдёрнула, — Плохо. Жар начинается.

— Так я вроде бы… — начал Коська, попытавшись подняться на локтях, но бабка стукнула ему ладонью по лбу и парень, закрыв глаза, плюхнулся назад на жёсткую подушку и погрузился в темноту.

— Эй, — Коську похлопали по щеке.

Он открыл глаза. Рядом с ним сидела на лавке знахарка и опять тянула ему под нос пиалку с красно-зелёными цветами.

— Испей.

На этот раз чудес увидать не довелось. Жаль. Этот зеленоватый маленький водоворотик в руке у бабки Ульяны произвёл на Сидоркина, как говорится, «неизгладимое впечатление».

— Баб Ульяна, а ты можешь проверить, есть ли у меня способности к волжбе? — на этот раз и вкус у питья был другой. Горький, аж челюсти свело. Чуть не выплюнул его парень, и только суровый взгляд водянистых глаз ведьмы остановил его. Пришлось проглотить и допить.

— К волжбе? — старушка убрала пиалку в суму и туда-сюда голову понаклоняла, как бы под разным углом идиота разглядывая.

— К волжбе, есть ли у меня дар? — а чего, кому не хочется магом стать, тем более, раз попал в магический мир.

— Обряд нужен. Как без обряда проверить? Не знаю? А зачем тебе, Коська? Неужто хочешь хельгом стать? — взгляд бабульки совсем пронизывающим стал, как рентген.

— Кто же не хочет? — удивился парень, — запить бы. Горечь.

— Нельзя запивать. Чуть позже. А кто не хочет, понятно, никто не хочет. Делов много, благодарности нет. Только косятся вслед. Учиться опять же надо десяток годков… не меньше. Мало желающих. В монастыри детишек силком забирают.

— Так можно обряд этот пройти?

— Отчего же нельзя, вот выздоровеешь… И пройдёшь. Может и братия с монастыря приедет ребят искать в школу.

— А вы можете провести? — не отцеплялся от знахарки парень.

— И я могу. Поправься сперва. Жар после раны, плохо это. Ты поправься сперва. Похороны завтра утром. Я чуть пораньше приду, а ты пока лежи и не вставай, пусть питьё усвоится. А после Варюшка придёт, попить тебе принесёт.

Бабка ушла. На этот раз в сон Коську не тянуло. Он потрогал себе лоб. Может и есть температура? Вообще, в висках давило, а рана на затылке чесалась и побаливала.

Чуть поудобнее устроившись и прикрыв глаза, Константин Иванович во второй раз задумался о будущем. Колдуном стать? А хочет ли он? В основном они лекарством занимаются. Хочет ли он стать лекарем? Врачом? Никогда не думал о такой карьере. Военным, и именно танкистом, хотел с детства стать, и стал. Потом, правда, пришлось Константину Ивановичу стать учителем в школе. Нравилось ли ему? Нет. Не так, чтобы отвращение вызывала эта работа, но… Работа и работа. С его здоровьем тогда, с плохо работающей левой рукой, особо другой работы и не найти было.