Андрей Шопперт – Шестнадцать (страница 4)

– Хм, пойду я посмотрю, – Коська хотел третий сеанс чуть дольше сделать, до ста пятидесяти досчитать, – но Герда же. Если Сашке верить умирает вон, а ногу ратнику бывшему можно потом ещё раз полечить. Ничего плохого с ней уже не случится.

– Тоже схожу, – кашлянул богатырь, – отец знатным коновалом был, многому научил. Там этот Осип не понимает ничего в лошадях, зачем только держит его князь, родич Вельяминовский дальний, вот и не выгнали до сих пор.

– А чего опять кашляешь, – уже на ходу спросил амбала Коська.

– Так простыл в дороге и прилепился с тех пор. Кха. Кха.

– Ладно, мы в ответе за тех… Полечу и грудь. А ты чем сейчас занимаешься, Демид?

– Знамо, чем, ничем. Таскаю…

– В смысле, круглое таскаешь, а квадратное катаешь?

– Во-во! Кха. Кха.

– Господи!

Они дошли как раз. Ну, страшное зрелище, и громкое и… И ну его такое зрелище.

– Отойди лекарь, помогать кобылке надо первый раз жеребится и не так пошёл. Помогать надо. Потом приготовься, лечить надо будет Герду твою.

Коська вышел из конюшни и даже отошёл на десяток шагов. Уж больно жалобно кричала Герда. Хоть уши затыкай. Нет, к нему каждый день по нескольку больных приходило, и сам он по усадьбам боярским чуть не каждый день ходил, богатеньких пользовал, но людские стоны и слёзы легко переносил, а тут прямо край, невыносимо.

– Литвин, литвин, иди к кобыле, помоги ей. На Осипа этого кака надежда. Да никакой надежды. Неумеха.

Жеребёнок был вороной. Почти, бабки белые и звезда на лбу. Крупненький.

– Дестриэ будет, хороший конь будет… коли пригляд будет. А где тут пригляд. А нетути пригляду. И Осип ещё.

Под этот монотонный бубнёшь Коська влил остатки все лекарской энергии в Герду, ну и самую малость в жеребёнка. Боялся навредить.

– Слушай, Демид, а ежели ты квадратное катаешь от нечего делать, так может пойдёшь ко мне конюхом. Ну, хоть на время пока нога полностью не восстановится и пока пригляд жеребёнку нужен. Я тебе… два гроша в месяц буду платить… да, ладно, пусть будет четыре гроша. Еда с меня. Шмот… одёжка тоже. Только вот жить… Не в хоромине же. Там нет места.

– Так и не треба. В людской переночую, а днём при конюшне. Может опосля дом… Ну, опосля. С ногой сначала разберусь.

Так Касьян и стал нанимателем этого богатыря. И сто раз пожалел об этом. Наверное, можно было нормального конюха нанять. При всех своих достоинствах был у Демида огромный недостаток. Он был максималистом. Или по-другому – перфекционист. И ладно бы он сам все старался сделать хорошо, нет, у него был бзик. Все должны всё делать идеально. А если кто пытался увильнуть, то начинал нудеть.

– Литвин, а литвин, ты же обещал хорошую щётку купить для жеребчика. Ты сходи на рынок, а то Сашку пошли или давай денег я дохрамаю.

– Хорошо. Завтра схожу.

– Литвин, чего завтра и сегодня нормально, ты сходи на рынок-то, разве же это щётка, только царапает Воронка. Не, давай я дохромаю, или вон Сашку пошли. А то чистить надо, а она только царапает. Так сходи.

Отвязаться или прикрикнуть на мозгоклюя не получалось. Он не понимал. Набычивался засучивал рукава рубахи огромной и нудеть начинал с рычащими нотками в голосе. При его размерах приходилось вставать и браться за «поручение» этого богатыря. Не хотелось проверять, а какая будет третья фаза нудения, после рычания. А то будет вразумление. Тут одного подзатыльника хватит, чтобы до того рынка кубарем докатиться.

Глава 3

Событие седьмое

– Ты это, Литвин, зря муку-то белую везёшь. Ржаную бы лучше. Али просто рожь. Ещё лучше рожь-то немолотая. Мука она не лежит. Она влагу натянет и всё, на выброс. Беда только, а не подмога. А ржицу-то, ржицу и в углу можно пару мешков держать, и в подклети, если есть подклеть-то. Опять же хватит на дольше. До весны нет, не хватит, а так-то подольше хватит.

– Чего там хранить, по одному мешку на семью? Это так, для знакомства. Вот приедем, узнаем, что кому надобно. А рожь… А в зерне ржи есть такие чёрные крупные зёрна… забыл, как называются. Но зато помню, что яд в них в этих чёрных зёрнах. Яд этот спорынья называется. Болеют люди от него и умирают, с ума сходят. Дети мёртвыми рождаются. Нельзя есть рожь, не перебрав от этих зёрен. Это гриб такой, ну как мухомор. Только такой маленький… пылинка чёрная.

– Яд…

– Вспомнил. Читал же. Псевдосклероций. Во! Чувствуешь. Даже слово ядовитое. Склероций. Фу! – Касьян, сидевший на передке телеги рядом с Демидом, даже рожу скривил и сплюнул. На хвост Орлику попал и тот дёрнул им, брызги слюны назад в плювателя посылая. А нефиг.

– Точно ли, Литвин? Чего раньше-то молчал?! Всем надобно сказать. Так ежели перебрать рожь-то. Ржицу ежели перебрать, скронций этот выбрать, то можно есть? Ржаной-то свежий хлебушек ой, как вкусён, – глаза этого максималиста загорелись, – Пахнет как! И сытно.

Всё хана барвихинцам, он из них всю душу вытрясет и заставит все чёрные зёрна из всех мешков ржи добыть и… Умный.

– Яд, говоришь, Литвин?

– Псевдосклероций. Сильный яд. Не сразу убивает, но гарантировано. Если понемногу есть, то просто болеть будешь и проживёшь недолго, а если…

– Хватит, не кричи на всю Москву, лекарь. Представляешь, что начнётся? Бунт будет. Только бунта сейчас и не хватает. То-то я смотрю, ты чёрный хлеб не ешь. И Сашка твоя не ест. И сейчас белой муки купил. А мне раньше чего не говорил? Я пусть дохну?! Я ведь люблю хлебушек аржаной. Нда. Кто же в Кремле перебирать будет? Никто не будет. Блажь думал. Боярские замашки думал. А тут вон чё. А меня лечил коли, то скрендоции эти лечил? – Демид не остановил Орлика, трусили, пробираясь сквозь запруженные улочки Москвы к выезду на дорогу, ведущую на закат.

Солнышко выглянуло и словно по команде все десятки тысяч москвичей выбрались на улицы, полностью их перекрыв повозками и телегами. Потому, двигались со скоростью две версты в час, и теперь уже точно назад сегодня вернуться не успеют. Придётся ночевать в Барвихе. Коська посетовал на это.

– Дом у Боброков был, говоришь? Так там и заночуем. Ничего, сам говорил лечить может надо кого. Да и негоже только приехать к люду и бежать сразу. Наболело чай у люда. Погутарить треба. И про скрендоций твой я людям поведаю и прослежу, чтобы перебрали.

– Склероций.

– Ох гадко звучит!!! Ох, гадко! Прости, Господи, прямо адом тянет от слова этого. Ты его, Литвин, коверкай, а то притянешь нечисть из преисподней. Скрендоцием называй. Не тугоухий я, и в первый раз услышал. Но Бога-то, Бога, чего гневить. Коверкай.

Выбрались под брюзжание Демида на дорогу только через пару часов. При этом чуть плетей не заработали, решил ратник бывший, правящий Орликом, немного срезать и проулком пробраться. Благо Москву вдоль и поперёк знал. Свернули в узость эту, а навстречу два десятка ратников на конях. А они с телегой своей огромной, Коськиной, перегородили полностью проулок, не разъедешься. Десятник уже плетью замахнулся на дурней, но тут Демид встал на телеге во весь рост и гаркнул:

– Семён! Ты погоди тут плетью махать. А ну сдай назад! Мы не смогём ужо!

– Демид? Стоишь? А нога? Вона как?

– Сдай, потом в Кремль заедь, на конюшне княжьей меня найдёшь. Спешим мы. Это не кто-нибудь, а Литвин, лекарь княжий, так что сдай по-хорошему.

– Добро. Раз лекарь, чего не сдать. Повертай коней, вои. Пропустим княжьего лекаря. Демид, ты готовь угощение, с Володимиром заедем к тебе на днях. Поведаешь, как живёшь.

Всадники пропустили их перегруженную мукой телегу, и вскоре они выбрались на дорогу, идущую меж полей и перелесков.

Близость Москвы долгонько ощущалась. Непрерывный поток телег и всадников в оба направления. Брели и пешцы, но те старались на дорогу не соваться, тянулись пыльными серыми группками по обочине, а если позволяло место, то и ещё дальше по тропке вдоль дороги. Понять их было можно. Пыли было столько, что дышать, не чихая и не кашляя, было невозможно. Вроде пасмурная и даже сырая погода до этого стояла, всего-то второй день вёдро, а поди ты, всё высохло, и теперь колёсами и копытами поднимается в воздух тонкая глинистая пылюка.

Слава Богу, вскоре они свернули с тракта этого, который шёл на Можайск, а далее на Вязьму. Они через пару вёрст свернули на север с тракта и народу сразу в десятеро уменьшилось, а с народом и пылюка исчезла. Дальше же вообще хорошо, заехали в лес и, мешавший кроме пыли наслаждаться жизнью прохладный порывистый ветер застрял в ветвях вековых сосен и елей. Тишь, да гладь, да божья благодать.

– Может арбалет достать? – видя, что попутчиков не осталось, и они едут по мрачной лесной дороге, поинтересовался у бывшего ратника Коська. Он большой полоцкий арбалет с собой прихватил на всякий случай. Теперь это вообще вундервафля. Там взвод тетивы осуществляется вращением ручек, которые через две шестерни передают усилие на крюк, прицепленный к тетиве. Получается дольше, чем если руками заряжать. Но зато теперь у Коськи точно сил хватит и пять и десять раз подряд зарядить.

– Здесь-то? – Демид сплюнул в кусты. – Здесь не озоруют. Здесь тихо. Москва рядом.

– А ну стоять! – гаркнули из оплёванных кустов.

Событие восьмое

Впереди метрах в пяти из-за соседнего куста и молодой еловой поросли выскочили на дорогу два мужика с обеих сторон дороги, у одного вполне себе хороший меч в руках, второй с ножом в левой руке и дубиной, наподобие биты, в правой. А из оплёванных кустов степенно так, аккуратно ветви раздвинув, выбрался бородач в кольчуге и шеломе с коротким копьём в руках, но и меч в ножнах на поясе дорогом, кожаном, украшенном серебряными блямбами, висел. И ножны дорогущие, тоже в серебряных украшениях.