Андрей Шопперт – Комбриг (страница 28)
Пытчица, палачьтица, словно почувствовала пятой точкой устремлённый на неё взгляд голубых глаз молодого и лопоухого комбрига и завиляла сидалищным нервом ещё интенсивней. Пытка набирала обороты. Вошёл бы комбриг Брехт к главному чекисту с оттопыренными штанами, но тут лестница закончилась, и они вышли в просторный коридор с оббитыми дерматином дверями.
— Вам сюда, товарищ комбриг, — «меченосица» толкнула одну из дверей и, дождавшись, когда Брехт переступит порог, захлопнула её, чуть не шмякнув Ивана Яковлевича по заднице, что уж говорить, менее округлой.
Брехт резко шаг вперёд сделал и огляделся. Это без сомнения была приёмная. Стоял большой стол с пятью разного цвета и размера телефонами, стоял стакан зелёного стекла с отточенными карандашами, а рядом его собрат с перьевыми ручками. На стене справа — портрет Сталина, на противоположной — Дзержинского. За безразмерным столом сидел бритый под Котовского такой же старший лейтенант НКВД. Упитанный. И филеи должно быть не меньше, чем у «меченосицы».
Он приподнялся, чуть оторвав зад от стула, приветствуя вошедшего
— Товарищ Брехт? — Дождался кивка. — Первый заместитель наркома ждёт вас. Проходите. — Кивнул на такую же почти дверь, что и в приёмную вела, но на этой была табличка жестяная с алыми буквами: «1-е управление НКВД СССР. Михаил Петрович Фриновский.
Что ж, значит нам туда дорога.
Тросточкой Иван Яковлевич так и не обзавёлся, не успел, потому постарался, чеканя шаг в сторону будущего наркома флота, в то же время чуть прихрамывать. Да ещё портфель в левой руке, дёргался. Пляски с бубнами получились.
— Товарищ …
— Отставить. Сядь. — Не доброе в целом начало.
Фриновский сам тоже сел, до этого стоял у форточки, курил, затушил сигарету «Новость» в стоящей на подоконнике пепельнице и сел на высокий деревянный стул. Даже с финтифлюшками на спинке.
— Читал с утра твоё личное дело. Как Блюхер позвонил, так и затребовал. Ты, как Тухачевский прямо. Только сильно удачливый. И тоже всё технику тебе подавай. Суворов со штыком тебе не указ. Всё пулемёты да пушки подавай и всё импортные. Не доверяешь нашему оружия. Заподопоклонник?! Чего молчишь?
Иван Яковлевич встал, при этом, как бы ненароком, оступился на правой ноге и поморщился.
— Я …
— Десять девок — один я, куда девки — туда я, — заржал своей шутке чекист, — Сиди, если нога болит. Что там с ногой? Блюхер про перелом говорил.
Не, надо заходить с козырей. Брехт, открыл портфель, выудил оттуда чёрный снимок, потом белую справку с синей печатью, дохромал до стола заместителя наркома, положил, потом отошёл на шаг и задрал штанину французского дорогущего костюма. Шрам свежий, ещё утром специально поцарапал немного, и он сейчас вполне себе эдаким широким рубцом красным опоясывал ногу.
Моряк будущий не поленился, перегнулся через огромный, заваленный бумагами, стол и присвистнул.
Потом взял справку.
— Польский?
— Так точно това …
— Достаточно, командарм второго ранга.
— Так точно, товарищ командарм второго ранга. Лежал два месяца в больнице городской во Львове.
— А как границу пересёк, Блюхер сказал, что никаких документов у тебя нет, как так вышло? — Толстенькое такое лицо, молодое, как у братков в девяностых, чуть более длинные чёрные волосы, чем военным положено. Молодой, Брехта постарше, но ни морщинки ещё, должно быть, и сорока нет.
— Украли в больнице, я …
— Опять я, любишь ты себя комбриг! Я Штерну позвонил. Говорит, что лучший ты вояка во всем Советском Союзе. Да, он говорил, вы то ли вчетвером поехали, то ли впятером из Мадрида, ещё ты о документах интербригадовцам хлопотал.
Штиглиц был как никогда близок к провалу.
— Так, точно товарищ командарм 2-го ранга, сделал документы интербригадовцам, что с нами вместе воевали, но двое во Францию ехало, один в Германию, а один в Италию, я с ними после Франции не виделся.
— А чего не на пароме из Германии до Ленинграда? Странный маршрут. Все через Ленинград едут. Ты один поехал кругаля выписывать, — Фриновский достал очередную сигарету и прошествовал мимо вскочившего Брехта к окну, по дороге хлопнув его по плечу — усаживая назад на стул.
— Посчитал, что так ближе. Пересечь Польшу до Львова и вот уже дома.
— Ладно, допустим, а что во Львове случилось? — красиво выдохнул дым колечками главный чекист.
Брехт не мог пока понять, что он за человек. Ну, дураков в такие кресла не сажают. Или сажают. Погранцами рулил, и автоматически попал на эту должность при реорганизации ОГПУ — НКВД. Но, вопросы пока задавал умные и даже сразу видно, что вникал в личное дело, даже Штерну позвонил, не слишком ли Брехт маленькая величина, чтобы из-за него Начальники управления с утра пораньше звонками на другой конец Света занимались. Блюхер? Пока любимчик Сталина.
— Под машину попал, шарахнулся от неё, поскользнулся и ногой прямо под колесо сунулся.
Фриновский выпустил очередную партию колечек, стряхнул пепел в хрустальную большую пепельницу не гармонирующую со спартанской обстановкой в кабинете. И задал вопрос в лоб.
— Дефензива тебе часом не завербовала?
— Я же испанский заводчик был по документам. Какое дело разведке польской до испанца. Нет, даже никто не приходил, чтобы узнать, как здоровье. Один, как перст, два месяца в палате лежал. Чуть волком не завыл. Доктор и то раз в два — три дня приходил. А санитарка или медсестра, так и не разобрался, ни немецкого, ни испанского не знает. Жестами общались. Газету попросил, но по-польски ничего не понял. Война началась, а кто с кем и из-за чего так и не понял.
Фриновский рукой махнул, словесный понос прерывая:
— Там во Львове при тебе же ОУНовцев взорвали? — улыбочка такая, мол, не твоих рук дело, вояка.
— Так точно, товарищ командарм. Я из-за этого попросил доктора в тот же день меня выписать. Подумал, что налетят полицейские в город, мало ли, захотят больницу проверить, а тут иностранец лежит.
— И …
— Выписал, я похромал за одеждой, а в костюме ни документов ни денег. Не стал привлекать внимания и права качать, пошёл пешком на восток. Через речки всякие с ледяной водой переходил, даже не понял, когда границу пересёк. Дальше попутками до Киева добирался.
— А как на поезд билеты купил без денег? — хороший вопрос, — И костюм на тебе не похож на тот, в котором люди по лесам неделю шастают. Дипломату какому в пору в таком щеголять на приёме у Чемберлена.
— Так это я у Василия Васильевича Блюхера ещё с прошлого награждения хранил. Думал, приём будет и надо в костюме прийти. А билет просто купил, сидел на вокзале и за мальчишками карманниками следил. Понял весь расклад и поймал одного, когда тот убегал с добычей. Отобрал деньги и купил билет.
— А чего в милицию не пошёл?
— Шутите, товарищ командарм? Без документов, обросший, в грязи, в милицию и сказать что я полковник Брехт, пешком иду из Польши?
— Ну, да. По-разному могло окончиться. Покажи ещё раз, — кивнул на штанину, чуть задранную.
Брехт подошёл — подхромал поближе и засучил штанину. Красота.
— Да, такое сам себе ножичком не наковыряешь. Считай, комбриг, что верю я тебе. Сейчас позвоню, временную справку тебе выпишут. По идее, отправить бы человека во Львов проверить твою байку, но сейчас туда лучше не соваться, рвут и мечут поляки. Да, ещё консула ихнего в Харькове убили … Ну, тебе знать не положено. Забудь. Попозже отправлю во Львов человека. В больнице городской, говоришь лежал?
— Так точно, това …
— Всё. До свидания. Иди, в приёмной подожди, пока справку выдадут. Кроме тебя проблем хватает. А стой, я Ворошилову позвоню. Он тебе в приёмную перезвонит или мне что скажет. Свободен.
Свободен!!!
Событие сорок восьмое
Брехт сидел на жёстком стуле в приёмной Фриновского и ждал. Стул был с вертикальной неудобной спинкой, не облокотишься, не откинешься. Сидишь, как аршин проглотил. Толстый чекист за столом всё время отвечал на звонки, словно компьютер. Брехт товарища даже зауважал. Феноменальная, судя по всему, память у человека. Всем почти отвечал по званиям и имя отчество помнил. Фамилию, может, только раз при Иване Яковлевиче назвал. Шифруются.
Прошло минут пятнадцать, казалось, о Брехте забыли. Он начал вспоминать, выуживать из памяти обрывки сведений о назначении Берии сначала вот, вместо Фриновского, а вскоре и смещение Ежова. Конец этого года, ноябрь. Скоро уже. Отсидеться бы на Дальнем Востоке. При Лаврентии Павловиче кучу народа освободят, а всех почти, кого не осудили, отпустят на свободу, просто выгнав из тюрем. Более двухсот тысяч человек. Репрессии изменятся. Берия примется за чистку НКВД, пересажает и расстреляет всех упырей, в том числе и Фриновского с Ежовым, не посмотрит на то, что они наркомы. Из той книги, что читал давным-давно, выудил, что не долго совсем Михаил Петрович будет флотом руководить полгода не больше. В середине 1939 года Фриновский будет арестован и обвинён в антисоветском заговоре в НКВД. А в начале следующего 1940 года будет приговорён к смертной казни. А ещё вспомнил, что перед этим казнят его жену и совершеннолетнего сына, того в каком-то иолодёжном заговоре обвинят. А жену, что не донесла на двух врагов народа.
И что примечательно, когда при Хрущёве почти всех реабилитируют, то вот Фриновского не станут. Сталинский кровавый палач. Не жертва.