Андрей Шопперт – Галопом по Европам (страница 27)
Ну, куда старому немцу деться? Кто же не хочет видеть своего сына генералом. Ну и очень много коров можно купить на сто тысяч гульденов.
— Договорились.
Фух, ну, хоть одной головной болью меньше. Теперь-то эта семейка от него отстанет. Хотя, принцесса не отстанет. Да Брехт и сам не сильно против.
Осталось обработать Бетховена и ехать в Линц можно. Уж больно хороший штуцера там делает этот Перч.
Глава 16
Событие сорок четвёртое
Маленький домик среди леса почти, точнее, это окраина небольшого поселения, но домик совсем на краю и никаких огородов, заросло все кустами и деревьями и кажется, что прямо избушка лесника какого. И тропинка полузаросшая травой. Видно, что ходят по ней, прогуливается до скамейки, с которой вид на реку Дунай чудесный открывается, композитор. И с деревни этой поблизости женщина, должно быть, еду сготовить затворнику, да тряпки постирать, приходит.
Дормез до домика не доехал. Застрял. В прямом смысле. Дорога всё сужалась и сужалась, с обеих сторон кустарником окружённая, и, наконец, почти в тропу превратилась и конному-то узковато, а тут дормез огромный.
Брехт порычал на кучера, выбравшись.
— Осип, объясни мне тупоголовому, как ты собираешься теперь из этих зарослей выбираться. Тут же нельзя развернуться, у тебя задняя скорость есть?
— Думалось, что у дома-то есть, где развернуться, — шмякнул шапку тирольскую оземь мужик. Брехт всех под местных нарядил и теперь поголовно все в этих прикольных шапочках. Пейзане, нафиг, блин. На их рожах это украшение смотрится так себе.
— Думалось. Ладно, распрягай и попытайся вытащить. Далековато пешком шкондыбать.
Пётр Христианович отодвинул задницей ветки кустов, хорошо хоть не боярышник с шиповником, и помог Василисе выйти. Кони ещё ногами топали, чувствуя, что не туда их загнали, ругались на своём конском.
— Васька, композиторы они с абсолютным слухом …
— Глухой же говорили, Пётр Христианович.
— Тьфу, на тебя, не перебивай. Композиторы, они с абсолютным слухом. Если ты снова «Отче наш» прочтёшь, то он сопоставит, то, что ты говорила в театре и сейчас. Слов не запомнил, естественно, но тональность, ритм. Поймёт, что ты то же самое говоришь, потому читай другую молитву или эту, но не с самого начала. Ферштейн?
— А можно я рецепт тогда говорить буду? — ведьмочка решила инициативу проявить.
— Нет. В молитве определённый ритм. Молитву читай. Я скажу, когда остановиться. Да, и зыркай на него зло и пренебрежительно. Будто ты барыня, а этот ирод по твоей любимой клумбе с цветами прошёлся и все цветы измял. Надо бы выпороть, но он же дурачок деревенский, не поймёт, за что порют. Дурень. Вот так и на Бетховена этого смотри.
Садом эти заросли назвать язык не поворачивался. Заросли. Это правильное слово. На паре яблонь даже небольшие яблочки имелись, и в углу слива выдавала своё присутствие жужжанием ос и запахом гниющих слив, но и на самой сливе ещё висели тёмно-синие плодики, не все ещё в траву упали. Под деревьями целые заросли молодой поросли, которую никто не убрал, и не подойдёшь, если захочешь сливой полакомиться.
Хозяин, видимо, услышал хождение во дворе и вышел на крыльцо. Не полностью слух ещё покинул господина Бетховена. Рядом тут же нарисовался его нонешний ученик Фердинанд Рис. Молодой, лет восемнадцати человек, резко отличался от учителя. В жилетке из парчи и белой рубахе, кучеряшки на голове, херувимчик такой. А вот сам маэстро был тёмен ликом, небрит, как всегда не чёсан, и с мешками под глазами. И в жилете из грубой шерстяной, какой-то самопальной ткани, с начёсом почти, непонятного грязно-серо-коричневого цвета.
— Господин князь! — Струхнул Бетховен и было от чего. Его же ссукина сына сама волшебница Василиса по-доброму попросила подстричься.
— Василиса давай, — шепнул Брехт ведьмочке.
— Господи Боже наш, во спасительном Твоем смотрении сподобивый в Кане Галилейстей честный показати брак Твоим пришествием, Сам ныне рабы Твоя яже благоволил еси сочетатися друг другу, в мире и единомыслии сохрани, — насупив брови, которыми союзна, пафосно так пропела Василиса.
Это что при бракосочетании такую читают? Выбрала блин! Рычащих ноток нет. Ну, да ладно, придётся работать и с этим материалом.
— Ты музыкант, вообще никого не боишься, что ли? Ни чёрта, ни бога. Ни даже Василисы?! — Брехту-то никто рычать не запрещал. — Тебе, смерду, русским языком было сказано постричься и помыться. Спрашивает волшебница, вообще, может, слуха тебя лишить, раз ты её не услышал. Или ты дурак просто, спрашивает Василиса Преблудная. Осёл? В осла тебя превратить хочет.
Бряк. Опять выпал в обморок Бетховен.
— А-а-а! — завопил этот пацан в кучеряшках.
— Не, вопи, а то и тебя в осла. Помоги лучше в дом отнести. — Взялся за ноги, в каких-то стоптанных-перетоптанных, не по размеру, сапогах, Пётр Христианович. — Кровать-то есть в доме?
— Ать?
— Мать. Бери под руки, понесли.
В доме царил беспорядок. Зато, почти посредине небольшой, в общем, комнаты стоял приличный такой рояль. Как его только занесли сюда. Стену, небось, разбирали. Брехт, водрузив тушка мэтра на незаправленную кровать, не спешил того в чувство приводить, прошёлся по комнате, оценивая. Тёмно-коричневый величественный инструмент от французской фирмы «Эрар». Ножки витые. Интересно смотрится. Затейники французы. Знать бы ещё хорошо это или плохо «Эрар». Брехт как-то читал, что рояли Бетховену дарили чуть не все фирмы, что эти рояли выпускали.
— Тяжёлый механизм, учитель жалуется, — пискнул из-за спины Петра Христиановича Фердинанд Рис.
— А скажи мне, Федя, из чего Людвиг наш злоупотребляет?
— Ик. А? Чего? — закрутил головой, на плойку завитой, молодой человек.
— Спрашиваю, из чего маэстро вино пьёт. Кубок, там, чаша? — Брехт читал, что у Бетховина была любимая чаша или кубок большой, отлитый из сплава олова и свинца, ещё и оттуда травился наш Людвиг ван.
Событие сорок пятое
— Почему у вас бардак такой? А, да ты и по-русски говорить не можешь. Неуч. — Брехт оглядел комнату внимательней. На самом деле красивое русское слово «бардак» никак не описывало обстановку. Это была свалка или помойка. Скорее помойка, на нотах, наваленных под столом и роялем, валились засохшие макаронины, и жирные пятна от соуса или чего-то похуже были почти на всех нотах. На этих же листах и кофейный порошок уже использованный горками присутствовал. Одежда валялась на кровати, на столе среди бумаг, на спинке стула.
— Федька, а чего тут всё в макаронах?
— Так учитель, когда злится, всегда едой швыряется, — всхлипнул Федя. Доставалось, значит.
— Васька, залепи ему пощёчину со всей силы. Нужно заняться воспитанием гения. А то он себя погубит.
— Так он хворый, я вижу. — Не стала бить лохматого пациента ведьмочка.
— И я вижу, называется болезнь — отсутствие самодисциплины. Да, ты тут руками сильно-то ничего не трогай, по слухам сифилис у него. — Брехт такое читал, но может позже схватит, сейчас за графиню сватался. Послали и графиня и родичи. Плебей, а туда же в калашный ряд.
— Не бить? — Отстранилась Василиса от Бетховена.
— Пусть подремлет. Федька. А ну-ка расскажи мне, кто тут порядок наводит? — Пётр Христианович обвёл свалку широким жестом.
— Кухарка. Вот кубок, если вы про него спрашивали, — юноша указал на стоящую на углу полки, тускло поблескивающую, металлом вещицу.
Брехт представлял себе по-другому знаменитый кубок, из которого травился Людвиг ван. На токарном станке, должно быть, сделан. Гладкая шлифованная поверхность без малейших признаков литья. Отлили, а потом обработали на токарном станке, скорее всего. Брехт надел перчатки. Сифилисом точно не хотелось заразиться. Приподнял кубок и повертел в руках. Олово с примесью свинца, тяжеловат для просто оловянного, а если учесть, что это XVIII века поделка, то сто процентов, что тут и мышьяк есть, и сурьма, и висмут, и вольфрам. Сопутствующие свинцу металлы. Разделять эти металлы ещё не умеют.
— Тряпку дай, Федя, — Брехт решил кубок изъять, но в то же время, не гробить, для музея какого будущего оставить. Из этого кубка пил и травился, тот самый, известный композитор и пианист — Людвиг ван Бетховен. (Третий этого имени.)
Фердинанд Рис затравлено пооглядывался и всучил князю белую со следами пролитого вина рубашку Бетховена.
— А ты, мать твою, Фёдор, почему порядок не наводишь? — парень поднял с пола пачку исписанных листков с нотами. Вручную криво косо разлинованы. Ещё не выпускают заготовки с нотным станом. Нужно запомнить. Осчастливить Европу.
— Тут учитель ругается …
— Дурашка, тебе меня и Василису бояться надо, а не учителя. Хотя, стой. Вам переезжать надо. Ты сказку про Незнайку на Луне не читал же. Там Пончик классный способ придумал, как уборками не заниматься. Нужно тупо переезжать. Вот что, Федя, тут, где подстричься можно?
— Учитель ругался три дня …
— Да пофиг, мы сделаем из него завидного жениха. Мелковат, конечно, ничего, ботинки на высоком каблуке закажем. Общественные бани есть в Вене? Там же унисекс у вас. Прикольно. — Брехт склонился над композитором и легонько ему по морде надавал, перчаток не снимая.