Андрей Шитиков – Сверхсвязанные (страница 3)

Впервые за долгие годы Нестеров почувствовал, как глаза слегка увлажнились.

Но он не дал этому вырваться наружу.

— Спасибо, — сказал он только.

Следующие два часа они обсуждали детали подключения. Милка показывала графики, схемы, объясняла риски. Олег задавал точные технические вопросы — почти все на уровне инженера-исследователя. Лена молчала, но её глаза постоянно внимали каждому слову.

— Когда начнём? — спросила она, когда разговор подошёл к концу.

— Завтра утром, — сказал Нестеров. — Я пришлю за вами машину.

Олег посмотрел на жену. Она кивнула.

Когда они вышли из квартиры, Милка шепнула:

— Честно? Я немного в шоке.

— Это необыкновенная пара, — сказал Нестеров.

— Не только. Они будто — она искала слово. — Гармоничны. Пугающе гармоничны. Как будто две половины одной формулы.

— Вот поэтому, — тихо сказал профессор, — у нас есть шанс. Пары годами шлифуют взаимопонимание, но у них есть ещё и более буквальное видение мира, а значит, они шлифовали свою буквальность.

— Если поймём, как соединить таких подготовленных людей, сможем понять, как соединять обычных, — итогово сказала Милка.

Глава 3. Шляпа и платок

Дождь барабанил по стеклу лаборатории, отражаясь на белых стенах и металлических панелях. Нестеров стоял за аппаратурой, обхватив руками край стола, словно сам пытался удержать равновесие между страхом и надеждой. Милка находилась рядом, держа планшет с последними результатами.

— А где ваш платок и шляпа? — тихо спросила она.

— Платок, чтобы смахнуть слёзы, если ничего не получится, а шляпа? Чтобы надеть её и пойти под дождь?

— Нет, утереть пот со лба и снять шляпу передо мной, если всё будет хорошо, — улыбнулась Милка.

— Если получится, то шляпу я носить начну.

Олег и Лена уже были подключены к интерфейсу. Кабели легли на запястья и затылок с осторожностью хирурга. Профессор нажал первый импульс. Экран ожил — линии нейросигналов извивались, искали друг друга, сталкивались, перекручивались. Ритм мозга Вистовых пытался синхронизироваться, но сопротивление было очевидным.

— Они чувствуют друг друга, — тихо сказала Милка. — Но не полностью.

Первые импульсы вызвали у Лены головную боль. Она прижала руки к вискам. Олег сжался, губы слились в тонкую линию — приступ тошноты пробегал по его телу, будто мозг не выдерживал новых потоков сигналов.

— Физическая реакция сильнее, чем ожидалось, — заметил Нестеров, его голос дрожал, но он старался держать равновесие. — У них очень острое восприятие

На экране линии колебались, разрываясь, как натянутые струны, пытаясь найти общий ритм.

— Им сильно больно? — спросила Милка.

— Да, — сказал Нестеров, глядя на мучающиеся фигуры на графиках. — Но они продолжают.

Лена тихо всхлипнула, но её взгляд не терял решимости. Олег сжал зубы, и глаза его светились странным напряжением — не страхом, а осознанием.

— Они просят продолжать, — прошептал профессор. — Даже через боль.

— Для них боль должна быть ярче, чем для обычных, — почти шепнула Милка.

Нестеров впился глазами в монитор, стараясь не упустить ни одного опасного показания. Импульсы увеличивались, сигналы снова сталкивались, линии на экране вспыхнули ярче. Лена сжалась, ощущая боль, которая пронзала голову, будто тысячи игл одновременно. Олег застонал, будто его рвало изнутри, тело реагировало на мысль, не выдерживая нового потока ощущений.

— Мы должны остановиться? — спросила Милка.

— Нет, — сказал Нестеров твёрдо. — Только если будет реальная угроза здоровью.

— Они видят друг друга, — шептала Милка.

— Да, — сказал Нестеров.

Каждая секунда, полная значимости, раздувалась, пытаясь стать часом. Линии на экране начали совпадать. Мелкие искажения исчезли. Два сознания начали находить друг друга среди хаоса сигналов.

— Они сделали это, — сказал Нестеров. — Даже через боль они смогли.

Лена с трудом вдохнула, глаза её сияли, как будто только что увидела то, что невозможно описать словами. Олег слегка улыбнулся, плечи его опустились, будто с него спало непосильное бремя.

— Это совершенно, — тихо произнесла Лена. — Мы видели друг друга.

Милка наблюдала за экраном, за ними, и понимала: сейчас рождается что-то большее, чем эксперимент. Что-то, что может изменить мир. И профессор понимал, что впереди их ждёт ещё больше боли, ещё больше страха но и ещё больше красоты, которой не видел никто другой. Когда напряжение первого подключения спало, Олег и Лена лежали на кушетках, бледные, измученные, покрытые холодным потом. Милка принесла им воду. Нестеров стоял рядом, не решаясь задавать вопросы — слишком хрупким казался момент, словно одно неверное слово могло разрушить весь их путь через боль. Но Лена заговорила первой.

Её голос был тихим, но ровным — почти спокойным.

— Вы не понимаете, — она посмотрела на профессора, затем на Милку. — Для нас так бывает. Иногда.

Олег кивнул, не поднимая головы.

— Боль — это не новое, — тихо проговорил он. — Это привычная среда.

Профессор опустился на стул напротив них.

— Вы хотите сказать, что испытали подобное раньше?

Лена медленно выдохнула.

— Да. Мы всю жизнь это испытывали.

Она закрыла глаза, будто возвращаясь в прошлое.

— Когда мне было девять, я впервые исчезла. Так я это называю.

Мир стал слишком громким, слишком ярким, слишком быстрым.

Я стояла в школе у окна и смотрела на улицу и вдруг поняла, что не могу дышать.

Не могу повернуть голову.

Не могу пошевелить пальцем.

Внутри всё сжалось.

Будто что-то чужое захватило тело, а я смотрю на себя со стороны и не могу вернуться обратно.

Лена вздрогнула едва заметно.

— Люди говорят «паническая атака». Но это другое. Это умирание.

Ты настоящая — где-то внутри, в маленькой светлой точке, и надеешься, что вернёшься обратно.

Не всегда возвращаешься быстро.

Она открыла глаза — и в них была такая открытая честность, что профессор на секунду потерял способность говорить.

— Поэтому я знала, что эта боль не новая. Она знакомая. И я знала: если пройти сквозь неё, там может быть что-то лучше, чем одиночество.

Олег повернул голову к профессору. Его взгляд был жёстче, прямее — словно он не умел смягчать слова.

— У меня впервые случилось в тринадцать.

Я сидел у себя в комнате, читал статью. И вдруг — всё исчезло. Тело перестало слушаться полностью. Я упал со стула, но не смог выставить руки — просто рухнул, как мешок. Лёжа на полу, я слышал, как тикает будильник, как соседский ребёнок кричит во дворе и ничего не мог сделать. Я думал: «Вот оно. Умирание». Так я это и называю с тех пор. Он сделал паузу.

— Потом это повторялось. Иногда раз в месяц, иногда раз в год. Иногда — на людях.