Андрей Шестаков – Монгольское нашествие на Русь и Европу (страница 26)

Недостаток подножного корма монголы компенсировали отобранными у местного населения запасами фуража, а также выносливостью и неприхотливостью своих лошадей[215].

Монголы начали вторжение в декабре. Это начало зимы, лошади только нагуляли подкожный жир, а на Руси недавно собрали урожай. Кроме зерновых – запасы сена и соломы. (Солому крестьяне для корма скота не использовали, ее применяли для подстилки, покрывали крыши.) Перевозить с собой большое количество фуража монголам было не нужно, только на 2—3 перехода, это среднее расстояние между русскими городами по рекам.

Теперь кратко рассмотрим, что написано в иностранных источниках о нашествии монголов на Русь. Сведения о нем содержатся в нескольких иностранных источниках: «История архиепископов Солоны и Сплита» написанная в 1267 г. Фомой, архидьяконом г. Сплита (1200—1268); «Сборник летописей» – свод всемирной истории, составленный под руководством Рашид ад-Дина; «Юань-ши».

К сожалению, информация о монгольском нашествии на Русь, содержащаяся в этих источниках, отрывочна и неточна. Вот, например, что написано о нашествии у Рашид ад-Дина:

«Осенью упомянутого года[216] все находившиеся там царевичи сообща устроили курултай и, по общему соглашению, пошли войною на русских. Бату, Орда, Гуюк-хан, Менгу-каан, Кулкан, Кадан и Бури вместе осадили город Арпан (Ариан, Риан) и в три дня взяли [его]. После того они овладели также городом Ике. Кулкану была нанесена там рана, и он умер. Один из русских эмиров, по имени Урман, выступил с ратью [против монголов], но его разбили и умертвили, [потом] сообща в пять дней взяли также город Макар и убили князя [этого] города, по имени Улайтимур. Осадив город Юрки-бузург (Бурки-бузург), взяли [его] в восемь дней. Они ожесточенно дрались. Менгу-каан лично совершал богатырские подвиги, пока не разбил их [русских]. Город Кыркла (Каринкла), коренную область Везислава (Везирлава), они взяли сообща в пять дней. Эмир этой области Ванке-Юрку (Йике-Юрку, Рике-Юрку) бежал и ушел в лес; его также поймали и убили. После того они [монголы] ушли оттуда, порешив на совете идти туменами облавой и всякий город, область и крепость, которые им встретятся, брать и разрушать. На этом переходе Бату подошел к городу Киф Матишка (Кисель Иске) и, осаждая его в течение двух месяцев, не мог овладеть им. Потом прибыли Кадан и Бури и взяли его в три дня. Тогда они расположились в домах и отдохнули»[217].

Пытаясь максимально приблизить данный текст к реалиям Руси XIII века, историки предполагают, что:

Арпан (Ариан, Риан) – это Рязань или Пронск;

Ике – город на Оке, то есть Коломна;

Урман – князь Роман Ингваревич;

Макар – Москва;

Улайтимур – князь Владимир Юрьевич;

Юрки-бузург (Бурки-бузург) – Торжок;

Кыркла (Каринкла) – Переяславль;

Везислав (Везирлав) – князь Всеволод Юрьевич;

Ванке-Юрку (Йике-Юрку, Рике-Юрку) – князь Георгий (Юрий Всеволодович);

Киф Матишка (Кисель Иске) – Козельск.

Конечно, Урман и Роман очень похожи по звучанию, но каким образом из Торжка получился Юрки-бузург, а из Переяславля – Кыркла, понять сложно.

Думаю, понятно, что ждать каких-либо подробностей от текста, написанного за тысячи километров от Руси и через 70 лет после нашествия, не приходится.

В других иностранных источниках информации еще меньше.

Таким образом, историкам для реконструкции монгольского нашествия на Русь остаются практически только русские летописи. В основном это все те же Лаврентьевская, Ипатьевская, Новгородская и «История Российская» В. Татищева.

Кроме этих источников многие авторы привлекают и такое известное литературное произведение, как «Повесть о разорении Рязани Батыем». Впрочем, есть и историки, которые считают подобные действия неверными. «…Авторы, исследующие монгольское нашествие на Русь, нередко считают достоверными источниками литературные памятники, которые не только были созданы в XV—XVI вв., но и носят ярко выраженный фольклорный или эпический характер. Наиболее характерный пример тому – попытка историков восстановить события войны Бату с Рязанским княжеством на основании “Повести о разорении Рязани Батыем”, которую следует рассматривать как литературный памятник. Но ни в коем случае не как исторический источник»[218].

Какие же конкретно претензии предъявляют к «Повести»?

«…в “Повести о разорении Рязани Батыем” бросается в глаза ряд странностей, которые настораживают. Прекрасно описывая павших воинов, чьи тела запорошены снегом на поле брани, почерневшие изнутри стены городского собора, автор забывает имена рязанских князей, их родственные связи. Так, названные в числе павших в битве с татарами Давид Муромский и Всеволод Пронский скончались до татарского нашествия. Не дожил до разорении Рязани и Михаил Всеволодович, которому, согласно “Повести”, пришлось восстанавливать Пронск после Батыя. Олег Ингоревич Красный, который, кстати, был не братом, а племянником рязанского князя Юрия, не пал от татарских ножей. Страшная гибель, приписанная ему автором “Повести”, ждала спустя 33 года его сына Романа. Епископ Рязанский также не погиб в осажденном городе, а успел выехать из него незадолго до прихода татар. В качестве предков рязанских князей названы Святослав Ольгович и Игорь Святославич, в действительности не являвшиеся родоначальниками рязанского княжеского дома. Сам титул Юрия Ингоревича “великий князь рязанский” появился лишь в последней четверти XIV века. Наконец, определение дружины Евпатия Коловрата, которая насчитывала 1700 человек, как небольшой не соответствует реалиям домонгольской и удельной Руси. […]

Особый интерес представляет красочное описание подвига Евпатия Коловрата. Безусловно, перед нами запись эпического сказания о богатыре. Даже смерть его необычна. Евпатия поражают из осадных машин, что невозможно в реальном полевом сражении[219]. Этот образ близок целой плеяде подобных образов, отразившихся в русской литературе XV – XVII веков. Меркурий Смоленский, Демьян Куденьевич, Сухман – все они внезапно сталкиваются с противником, самостоятельно принимают решение об отпоре врагу, ведут бой с превосходящими силами противника, одерживают победу и погибают, но не в поединке, а в результате какой-то вражеской хитрости; подвиг их первоначально не имеет свидетелей. Рассказ о Евпатии Коловрате, так же как житие Меркурия Смоленского и Никоновская летопись, фиксирует процесс формирования этого сказания. Еще не устоялось ни имя героя, ни место действия (Рязань, Смоленск, Переяславль Русский). Все это приобретет окончательный вид только в XVII веке в “Повести о Сухмане”. Следовательно, читая страницы “Повести о разорении Рязани Батыем”, мы присутствуем при рождении былин XVI – XVII веков»[220].

В заключение вполне закономерный вывод:

«Возможно, в “Повести” имелись изначально какие-то сведения, основанные на свидетельствах очевидцев или летописных источниках, близких по времени написания к эпохе Бату. Но впоследствии они подверглись такой серьезной переработке, что вряд ли можно опираться на “Повесть” как источник по истории того периода…»[221]

Я согласен с Р. Почекаевым, тем не менее, чтобы быть максимально объективным, приведу доводы тех, кто считает, что «Повесть» можно использовать как исторический источник:

«…сам сюжет произведения не является заимствованным. Он оригинален и не встречается более нигде, что позволяет сделать предположение о его достоверности.

Может возникнуть вопрос: а не являются ли персонажи “Повести”, не упоминаемые в других источниках, литературными героями, то есть плодом вымысла автора?

[…] глубокий религиозный настрой автора и не позволял ему прибегать к фантазии. Безусловно, он мог домысливать отдельные сюжетные линии или приукрашивать (и с событийной, и с литературной точек зрения) отдельные эпизоды, однако вводить в сюжет персонажей вымышленных, но схожих с реальными не имел ни желания, ни потребности. […]

Еще в XIX веке Д.И. Иловайский высказывал предположение, что источником сюжета о Евпатии Коловрате послужило некое народное предание, а самого Евпатия считал былинным богатырем вместе с Добрыней и Алешей Поповичем. Эта точка зрения прижилась в отечественной историографии надолго.

[…] не похож сюжет о Евпатии на сюжет народной песни. Во-первых, в нем ничего не говорится о самом герое. Нет не только каких-либо биографических сведений, но и даже личных характеристик. Высокий или низкий, светловолосый или кудрявый, молодой или старый – ничего из обычных эпитетов, которыми описываются в былинах богатыри. Во-вторых, детали сюжета достаточно реалистичны, в них нет ничего такого, что противоречит информации, известной из летописей и других источников. В-третьих, само имя героя – Евпатий – является уникальным и более нигде не встречается. Так же как и прозвище Коловрат»[222].

«Историки давно отметили, что в качестве живых фигурируют князья, которые, по летописным сведениям, либо умерли до 1237 года, либо погибли в 1217 году в Исадах от руки братоубийц. […] Ученые предполагают, что в распоряжении автора “Повести” находился перечень имен рязанских князей, возможно, поминальный синодик Никольского собора, без точного указания даты кончины. Автор, прибегнув к простому хронологическому анализу, выписал имена князей, которые могли бы жить в описываемое им время. Однако, не имея точных хронологических данных, допустил обидные ошибки, которые потом попали и в историческую литературу»[223].