Андрей Шаронов – Устойчивое развитие. Как обеспечивать рост бизнеса и создавать долгосрочные ценности (страница 3)

В отличие от скептиков, компании-прагматики успели «распробовать» ESG как инструмент повышения эффективности. Типичный представитель такой организации своими глазами увидел, как улучшается бизнес благодаря ESG-трансформации. Он понимает, что эта якобы навязанная концепция полезна ему.

– Меняется не только внешний мир, но и наша страна. Молодое поколение действительно заботится об экологической ситуации, стремится реализовать себя, хочет гордиться своей работой, – объясняет прагматик. – Компаниям тоже нужно меняться. Уже не получится откупиться от государства «углеродными единицами», а от персонала – небольшим повышением зарплаты. Придется все делать на совесть: сокращать выбросы, развивать социальные проекты, вовлекать сотрудников. Иначе компания просто не выживет в новом мире.

С точки зрения прагматика, все текущие изменения относятся к тактике, а стратегия не изменилась. Да, европейские власти на время возобновили использование угольных электростанций, но одновременно они же приняли решение об ужесточении норм выбросов парниковых газов к 2030 году. Причем в более жестких условиях будут работать именно европейские компании и их партнеры. О какой же недобросовестной конкуренции может идти речь?

И скептик, и прагматик искренне заботятся о своих компаниях, но это топ-менеджеры, которые по-разному смотрят на мир. Скептик оценивает прежде всего ближайшую перспективу, риски потерь и старается обойтись минимальными изменениями существующей схемы работы. Раньше для него главным основанием заниматься ESG были жесткие требования иностранных партнеров, теперь – более мягкие национальных регуляторов. Но в обоих случаях для него это внешние силы, которые только мешают нормальной работе.

Формально прагматик находится в той же ситуации, но оценивает среднюю и дальнюю перспективу – этим и отличается его подход. Международные и российские ESG-драйверы для него не только источник ограничений, но и создатели новых правил игры, открывающие дополнительные возможности. Прагматик не боится перемен и стремится извлечь из них пользу: внедрять в компании передовые технологии, вовлекать персонал, заходить на перспективные рынки. Он не тратит силы на противодействие мифическим глобальным заговорщикам, а действует сообразно обстановке.

– Если мы поставляем товар на восточный рынок, то должны анализировать, какие там ожидания сегодня и будут завтра. Клиенты хотят все более низкоуглеродную продукцию – и будут хотеть, потому что устойчивое развитие – глобальный тренд, – объясняет прагматик. – Значит, нужны решения, например, для работы с водородом и углекислым газом: оборудование для перекачки, трубы, хранилища. Это растущие рынки, где можно зарабатывать.

Традиционные активно растущие зеленые технологии, такие как ВИЭ или электротранспорт, уже быстро растут в АТР, прежде всего в Китае. Южная Корея занимает десятое место по объему рынка электромобилей, большие надежды возлагаются на Индию – по прогнозам, к 2030 году она займет тут четвертое место. Значимый рост ожидается и для технологий улавливания и хранения углерода, особенно высоким будет спрос в странах Юго-Восточной Азии, которые не могут позволить себе быстрый отказ от «грязной» электроэнергии[12].

Прагматики исходят из того, что глобальные экологические, социальные или политические проблемы разрушают внешнюю среду бизнеса. Неважно, насколько вы успешны в очередном годовом отчете, если расплатой за это станут невыносимые условия жизни.

– Бизнес работает не в вакууме, а на одной планете, в одном обществе, – объясняет типичный руководитель компании-прагматика. – Например, Всемирный банк прогнозирует[13] к 2050 году огромную экологическую миграцию – 216 млн человек, и этот процесс уже идет. Для сравнения, последний миграционный кризис из-за событий на Ближнем Востоке оценивают в 2,5 млн. Это будет катастрофой и для государств, и для бизнеса. Разве это и не наша проблема тоже?

Более дальновидные компании не только учитывают внешние требования и тренды в области ESG, но и сами стараются делать все возможное для достижения целей устойчивого развития. Их корпоративные документы обычно ставят более жесткие ограничения по ESG-показателям, чем рамки законодательства или инвесторов.

– Идея Парижского соглашения состояла в том, чтобы не допустить повышения среднегодовой температуры более чем на полтора градуса к 2100 году, – говорит прагматик. – А мы достигнем этого рубежа к 2035-му, на 65 лет раньше. Это говорит о быстро нарастающих тяжелых последствиях, что необходимо учитывать в стратегических планах бизнеса.

События 2022 года мало повлияли на отношение многих российских компаний-прагматиков к ESG-повестке, потому что они уже интегрировали принципы устойчивого развития в свою корпоративную культуру, «изменили свою ДНК». Отметим, что немалая их часть была прочно связана с иностранными партнерами или имела западные материнские компании, из-за чего в 2022–2023 годах им приходилось делать сложный стратегический выбор, вплоть до ухода из России. Но те, кто остался, по-прежнему вдохновляют коллег своим примером и стимулируют их к ESG-трансформации.

По мере развития компании ESG становится гарантом дальнейшего роста и соответствия современным требованиям – ни один крупный международный партнер, биржа или банк не станет сотрудничать с компанией, у которой нет зеленых практик. Устойчивое развитие – это не только элемент стратегии, но и путь ведения бизнеса в современном мире[14].

В каком-то смысле такие компании уже живут в будущем, в другом обществе. Они стараются учитывать интересы не только акционеров, но и потребителей, партнеров, сотрудников. Их подход к бизнесу можно назвать «здоровым образом жизни»: они стараются прилагать усилия сегодня, чтобы жить дольше и обеспечить лучшее во всех смыслах будущее. Причем зачастую это общая позиция – ее разделяют и сотрудники, и владельцы, и руководители.

Сегодня лидеры в области устойчивого развития все чаще относят себя к «борцам» – людям, которые считают, что мир меняется в худшую сторону, но у них есть возможность изменить его, в том числе делая организацию гибче, улучшая ее ключевые показатели и обеспечивая ей долгосрочные конкурентные преимущества. Лидеры нового типа не стремятся добиться экономической эффективности любой ценой. Они видят свою задачу в привнесении большего смысла в деятельность бизнеса, не жертвуя ее финансовыми показателями, а балансируя и создавая долгосрочную ценность деятельности предприятия для всех[15].

Скептик относится к ESG как к вынужденным тратам, своеобразному налогу внешним лоббистам, а прагматик – как к возвратным инвестициям. Заметим, что на ESG-мероприятиях их дискуссии чаще всего заканчиваются конструктивно: скептики заражаются энтузиазмом прагматиков, особенно после конкретных примеров из практики.

При всем пугающем масштабе кризисов 2020–2022 годов сложно придумать сценарий отмены или существенного отката ESG-повестки и в мире, и в России. Цели устойчивого развития ООН по-прежнему актуальны, причем времени на их достижение остается все меньше. ESG-отчетность постепенно стандартизируется и превращается в обязательную на международных рынках. А правительства, центральные банки и крупнейшие инвестиционные фонды прямо заявляют о неизменности курса. Проще говоря, стратегически не изменилось ничего.

Интерес к теме устойчивого развития точно никуда не уйдет – я бы сравнил это с финансовой отчетностью. То, как формировались такие стандарты, как US GAAP, IFRS, РСБУ, очень похоже на то, как сейчас формируются нефинансовая отчетность и аудит. Это просто станет своего рода гигиеной: те компании, которые этим не занимаются, не будут интересны инвесторам. Следование ESG-принципам станет частью ДНК любой нормальной компании, которая хочет, чтобы ее продукты покупали, хочет иметь инвестиционную привлекательность[16].

Глава 2. Отношение к устойчивому развитию зависит от горизонта планирования

Одна из крупных российских компаний внедрила в модель своей работы внутреннюю «цену на углерод». Это показатель, который они вводят в финансовую модель, когда оценивают текущие и будущие проекты. Компания считает, что плата за выбросы – вопрос времени, этих расходов не избежать.

Такой подход дает интересный эффект. Вполне рентабельные в реальных условиях проекты после поправки на «цену на углерод» могут оказаться убыточными. И наоборот, проекты по снижению выбросов из заведомо убыточных превращаются в прибыльные.

Если оценивать эту практику формально, то получается, что компания помещает себя в искусственную реальность. Сегодня нет никакой платы за выбросы, поэтому финансовая модель неверна, а организация теряет прибыль. Но что будет через 10 или 20 лет? Ведь крупные проекты обычно долгосрочные. Нет смысла вкладывать деньги в объект, который сегодня дает прибыль, но станет убыточным через несколько лет, когда ужесточится законодательство.

Можно ли считать дальновидным предпринимателя, который не учитывает долгосрочные глобальные тренды? Однако скептики именно так и поступают, когда откладывают ESG-трансформацию до последнего. Другими словами, отношение компании к устойчивому развитию во многом зависит от горизонта планирования, управленческой зрелости.