Андрей Северский – Дневник семи авторов (страница 6)

Её устройство могло послать радиосигнал, но не нужный код без программирования. Она разрешила упаковать пульт отдельно.

— Теперь любой скажет, что я управляла дверью, — сказала Алиса.

— Только если проигнорирует техническую проверку, — ответила Вера.

— Люди любят игнорировать скучную часть.

— Поэтому скучную часть нужно сделать видимой.

Они вывесили краткий протокол возле объявления Павла: что известно, что предполагается, что не проверено. В графе причины смерти стояло «не установлена». В графе запертой комнаты — «электронное управление возможно извне». В графе автора признания — «не установлен».

Мира прочла и сказала, что такой лист убивает напряжение.

— Сейчас это его полезнейшее свойство, — ответил Руднев.

Вера сравнила сообщение Льва и записку Миры. Помимо короткого «чтобы», в обоих отсутствовали точки в конце отдельных строк. Он писал сообщения как заголовки. В письме Яне, которое появится позже, точки будут стоять аккуратно. Возможно, другой автор. Возможно, влияние редакторского шаблона.

Это ничего не доказывало. Но объясняло, почему Леву понадобился человек, различающий голос и маску: кто-то уже редактировал его речь.

И, судя по второй команде замка, продолжал редактировать ход ночи.

Глава 5. Комната без ключа

К рассвету ветер сорвал наружную антенну. Дом остался без сети, но генератор снова работал. Руднев разрешил Вере войти в архив в бахилах и перчатках — только для описания документов, которых он не мог безопасно перемещать до прибытия специалистов.

Закрытость комнаты оказалась менее совершенной при свете. Над дверью проходил вентиляционный канал, слишком узкий для человека, но достаточный для провода. Запасной выход в печатную комнату был заложен шкафом; на старом плане его ещё обозначали. Ключ внутри замка не исключал ухода другим путём и не доказывал, что дверь запирал погибший.

Руднев начал с простого. Проверил окно, сфотографировал шпингалет, осмотрел пол возле шкафа. Пыль вдоль плинтуса была целой. Тяжёлый шкаф недавно не двигали.

— Значит, не тайный ход, — сказала Вера.

— Значит, пока нет следов движения шкафа. Не будем улучшать результат.

Отдельный лист на дневнике был напечатан на тонкой бумаге. Семь абзацев различались ритмом, но переходы между ними сглаживали повторяющиеся связки. Последняя строка — «Я заставил его замолчать для того, чтобы книга наконец заговорила» — написана от руки синими чернилами.

Вера прочла текст один раз целиком, второй — по предложениям, третий — только служебные слова. Абзац о закрытом окне описывал предметы, которых не было в архиве: солёный налёт, швартовый колокол, отлив под сваями. Автор либо вспоминал другое место, либо пользовался чужим описанием.

— Можем назвать это признанием? — спросил Руднев.

— Только названием документа. Оно сообщает о действии, но не устанавливает, кто написал, когда и относится ли «его» к Льву.

— А почерк?

— Сравнивать должен эксперт на оригиналах. Я могу отметить наблюдаемые различия, не делать идентификацию.

На левом нижнем углу листа блестела прозрачная дуга. Вера наклонила лампу. Лак от чайной капли высох до того, как сверху легла мелкая бумажная пыль. Значит, лист какое-то время находился в столовой или рядом с чашкой, затем попал в архив. Но точного времени это не давало.

Дневник был раскрыт на странице двадцать девять, хотя вчера Наталья проставила тридцать восьмую. В нити между секциями виднелся свежий разрыв. Две печати сохранились целыми, одна была нагрета и снова прижата: рисунок расплылся.

— Кто умеет вскрывать воск? — спросил Руднев.

— Все, кто видел процедуру, — ответила Вера. — Сделать незаметно сложнее. Но здесь не сделали незаметно.

Под столом лежал не бокал, а маленькая стеклянная рамка. В ней прежде хранился образец подписи Льва. Бумажный образец исчез. На стекле остался кусок клейкой ленты и короткий седой волос.

Руднев упаковал рамку. Возле правой ножки стола обнаружилась прямоугольная вмятина в паркете. Она соответствовала углу латунной кассы, но сама касса лежала в двух метрах. Кто-то либо бросил её, либо передвинул после удара.

Лев находился между двумя положениями предмета.

Вера повернулась к книжному шкафу. На корешках папок стояли номера от первого до седьмого. Между шестой и седьмой оставался светлый прямоугольник без пыли — там недавно хранилась восьмая папка.

— У проектора есть беспроводной пульт? — спросила она.

— Алиса сказала, переход был по времени.

— Я спрашиваю не про этот переход.

Руднев нашёл в ящике два пульта. Один управлял проектором, второй — электрическим замком архивной двери. Замок установили внутри старого корпуса и сохранили обычный ключ как резерв. Провод от приёмника уходил в вентиляцию.

Закрытую дверь можно было запереть снаружи.

— Кто знал? — спросил Руднев.

— Тот, кто устанавливал, — сказала Вера. — И тот, кто видел пульт.

На обороте устройства белой краской было написано «Л. А.». Рядом — царапина в форме буквы Ж.

Они закончили осмотр через сорок минут. Перед выходом Вера посмотрела на тело Льва, уже закрытое чистой тканью. Вчера он хотел управлять моментом раскрытия. Теперь каждый предмет в комнате управлял рассказом о нём без его согласия.

В коридоре ждали семеро. Руднев показал пульт и спросил, кто видел его раньше.

Шесть человек ответили отрицательно.

Тимур сказал:

— Я видел, как Лев запирал дверь из столовой. Но думал, это свет.

— Когда?

— Вчера после ужина.

— Почему не сказали ночью?

Тимур посмотрел на свою ладонь. На ней была свежая неглубокая царапина.

— Потому что тогда пришлось бы объяснить, зачем я смотрел в его карман.

Руднев не принял ответ как финальный. Попросил Тимура дождаться отдельной беседы и запретил обсуждать пульт с остальными. Но слово уже услышали все; тайна стала общей и начала менять воспоминания.

Перед выходом из архива Вера составила схему видимых документов. В верхнем ящике стола лежали договоры, в нижнем — старые тетрадные секции. На полу возле тела — одна полоска синего картона. Если Лев сам открыл дневник, картон мог выпасть при перелистывании. Если другой — стать закладкой.

Руднев осветил полоску сбоку. На ней были две вдавленные цифры: 2 и 9. Кто-то использовал картон как подложку при нумерации страницы двадцать девять. Та самая страница теперь отсутствовала.

— Наталья ставила номер на этом месте? — спросил он.

Администратор не помнила. Обычно под дневник клали войлочную салфетку. Синий картон мог использовать Лев отдельно, если нумеровал без неё.

В журнале страница двадцать девять принята без подписи автора. Лев настоял на номере утром. Вера увидела возможную цепь: он сам изготовил или подменил секцию, поставил номер на синей подложке, затем использовал её в своём сценарии. Но кому принадлежал текст, пока неизвестно.

Они проверили стеклянную рамку подписи. На клейкой ленте сохранились бумажные волокна двух типов: плотные от образца и тонкие от отдельного листа признания. Возможно, исчезнувшую подпись прикладывали для копирования. Седой волос мог принадлежать Льву или Глебу; без анализа имя не давал.

Вера заметила на внутренней стороне рамки след чайного лака. Значит, тот же временный клей использовали при монтаже подписи. Операция была подготовленной, не случайным решением после удара — если банку не принесли ночью.

— У Льва был план подделать собственную подпись? — спросил Руднев.

— Или показать, как легко её подделать. В обоих случаях он создал инструмент, которым мог воспользоваться другой.

В отдельном шкафу лежали семь конвертов с ответами участников на вопрос: «Какую фразу нельзя приписывать вам ни при каких обстоятельствах?» Лев собирал не только узнаваемые голоса, но и границы, нарушение которых вызовет сильнейшую реакцию.

Руднев не вскрывал конверты. Они могли быть частью проекта и не иметь прямой связи с убийством. Опечатал шкаф до решения следственной группы.

— Но там может быть признание, — сказала Мира из коридора.

— Там могут быть личные тексты семи живых людей, — ответил Илья. — Возможность пользы не отменяет основания для доступа.

Вера запомнила эту границу. Расследование легко становилось продолжением метода Льва: открывать чужое, потому что история требует ответа.

На столе возле стакана лежал квадрат чистой промокательной бумаги. На нём проступала зеркальная последняя строка признания, но только её середина: «...молчать для того, чтобы книга...». Концы не отпечатались. Строку промокали, пока лист лежал на неровной поверхности или был частично закрыт другим предметом.