Андрей Северский – ДаркХел-2 (страница 2)

А за этим столом, будто огромный, раздувшийся от жадности паук в центре своей паутины, восседал он. Владий.

Ему было уже за семьдесят, но возраст он носил как доспехи – тяжёлые, неуклюжие, но внушительные. Его лысина была тщательно прикрыта париком из густых, неестественно чёрных волос, уложенных в напыщенные локоны. Парик сидел чуть криво, и у левого виска проглядывала полоска розоватой кожи – маленький, жалкий изъян, который я замечала каждый раз, и который вызывал во мне приступ острого, едкого презрения.

Его лицо было полным, одутловатым, с обвислыми щёками, испещрёнными сетью капилляров и маленькими, глубоко посаженными глазками-бусинками, цветом напоминающими мутный лёд. Над верхней губой топорщились жидкие, седые усики, будто две гусеницы, застывшие в отвращении друг к другу.

Но больше всего показывали его суть руки. Короткие, пухлые пальцы, унизанные перстнями. Их было так много, что металл и камни бились за место на его коротких фалангах. Тут и печатки с гербами знатных, но обедневших родов, которые он скупил за бесценок и массивные кольца с тёмными, пульсирующими при определённом свете камнями – явно артефактами, и просто безделушки из чистого золота, тяжёлые и безвкусные. Каждый палец был обут в металл и самоцвет, будто он боялся, что его плоть, лишённая украшений, окажется слишком обыденной, слишком смертной.

Его тучное тело было облачено в невероятно дорогой камзол из тёмно-фиолетового бархата, расшитый серебряными нитями, но он едва сходился на его огромном животе. Сверху была накинута мантия Главы Ордена – тяжёлая, алая, с золотым шитьём и меховой опушкой из белого горностая, который теперь выглядел уныло и потрёпано. Он сидел, откинувшись на высокую спинку тронообразного кресла, и его поза кричала о самодовольстве, достигшем точки кипения.

– Дитя, подойди ко мне, – прозвучал его голос. Он был скрипучим, старческим, но нагруженным такой привычной властью, что казалось, даже воздух в комнате сгустился, подчиняясь. Слово «дитя» прозвучало особенно мерзко. Мне тридцать семь. Я пролила больше крови, чем он выпил дорогого вина. Я свергла его предшественника. Я – архитектор его восхождения. А он называет меня «дитя».

Подошла, заставив лицо принять выражение почтительного внимания. Шаги по толстому ковру были беззвучными. Остановилась в паре шагов от стола, скрестив руки на груди в почтительной, но не покорной позе. Моё платье – тёмно-синее, строгого кроя, из дорогой, но не кричащей ткани – было моей униформой. Броскость – удел глупцов. Настоящая сила в том, чтобы не выделяться, пока не придёт время ударить.

– Ты хорошо поработала, деточка, – продолжил Владий, его взгляд скользил по мне, как по вещи, которую оценивают на предмет наличия царапин. – Так всё обставила со смертью Годрика, что даже я сам поверил, что он почил собственной смертью.

Его губы растянулись в улыбке, обнажив неровные, желтоватые зубы. В его глазах не было благодарности. Было удовлетворение мастера, убедившегося, что инструмент сработал как надо.

Я нехотя улыбнулась в ответ. Улыбка была натянутой, холодной, будто вырезанной изо льда. Внутри же всё клокотало:

«Какая же ты жаба, Владий. Раздувшаяся, вонючая жаба, сидящая на троне, который я тебе подложила. Ты думаешь, ты правишь? Ты – пешка в моей игре. Туповатая, жадная пешка. Ты дрожишь от страха, что кто-то узнает, как именно умер старик. Ты боишься собственной тени. А я… знаю всё. Держу все ниточки. И когда придёт время, я дёрну, и твой карточный домик рухнет, придавив тебя же…»

Но выбора у меня всё равно не было. Мои руки по локоть в крови Годрика и ещё десятка тех, кто стоял на пути. Дороги обратно уже нет. Только вперёд. Через грязь, через предательство, через эту отвратительную жабу. Придётся играть роль послушной, почтительной помощницы. Играть до конца.

– Старалась служить Ордену и его новому лидеру, Великий Магистр, – произнесла я, опустив глаза. Голос звучал ровно, почтительно. Идеально.

– Конечно, конечно, – пробурчал он, махнув рукой, и перстни блеснули в свете свечей. – Орден… дело… всё это. Но речь сейчас не об абстрактном служении, деточка. Речь о конкретике.

Он потянулся к графину, налил себе в хрустальный бокал той тёмной жидкости. Не предложил мне. Ещё одно мелкое унижение, которое должна была проглотить.

– У меня для тебя задание, Ребекка, – сказал он, и его тон внезапно стал твёрдым, как сталь. Звучало это как приговор.

Внутри что-то сжалось. Опять. Кого на этот раз? Какого-нибудь старейшину, который усомнился в его праве на трон? Или, может, его собственную жену, которая слишком много болтает? Приготовилась кивнуть, сказать, что всё будет исполнено. Я уже чувствовала на языке вкус чужого страха и крови.

– Благодаря твоим стараниям, – продолжал он, отхлебнув из бокала, – у нас есть Графиня и договор с ней. Плод твоего… как бы это сказать… тонкого дипломатического искусства.

Его слова были отравленным комплиментом. «Дипломатическое искусство» означало шантаж, подкуп и пару вовремя подосланных убийц к родственникам Габриэллы, которые ещё оставались в мире живых.

– Я хочу, чтобы ты отправилась в Джурджу, и лично проконтролировала процесс призыва Истарота! – Владий поставил бокал на стол с таким стуком, что дрогнули свечи. Его маленькие глазки сверкнули. В них горела не религиозная жажда, не фанатизм верующего. Горела простая, животная жадность. Жадность к силе, которую он не мог постичь, но которой очень хотел обладать.

Я позволила себе слегка приподнять бровь, изображая лёгкое удивление, – Великий Магистр, разве не безопасней будет поручить это кому-то из военачальников? Ритуал такого масштаба… проклятое место …

– Именно потому и нужен глаз свой, верный! – перебил он меня, его голос стал визгливым. – Военачальники… солдафоны. Они знают только как рубить и стрелять. А тут нужна тонкость. Нужен ум. Твой ум, Ребекка. Ты умеешь договариваться. Умеешь… убеждать.

«Убеждать». Кодовое слово для: «угрожать, шантажировать, убивать».

– И ещё, Ребекка, – глава Ордена наклонился вперёд, и от него потянуло сладковатым запахом дорогого вина и старого пота. – Муженька своего, если будет сопротивляться нашим планам… можешь ликвидировать!

Он произнёс это так же буднично, как если бы приказывал подать ещё вина. В его тоне не было ни сомнения, ни тени сожаления о судьбе одного из лучших охотников Ордена. Александр был просто помехой. Старой, надоевшей помехой.

Во мне что-то ёкнуло. Не боль. Не жалость. Что-то вроде… раздражения. Как если бы тебе напомнили о старом, потертом платье, которое ты давно собиралась выбросить, но всё руки не доходили.

Не нашла ничего лучше, чем ответить с ледяным цинизмом, который он так ценил:

– Он мне не муж. Он был лишь ступенькой к моему возвышению. Обольстить его и быть покладистой в его… хотелках, – чуть поморщилась, произнося это простонародное слово, – было сложной задачей. Но я смогла обуздать этого «барана». Он мне так же безразличен, как червю – судьба яблока, что тот выедает изнутри.

Слова вышли гладкими, отполированными, как голыши на морском берегу. Я сама почти поверила в них. Александр. Грубый, циничный, вечно уставший. С его дурацкой тоской по дому, которой не должно было быть у такого, как он. С его пустотой вместо прошлого. Он был силён. Полезен. Его связи, его репутация… они открыли мне многие двери. А его наивная вера в мою любовь, в наш «союз»… это была самая сладкая часть сделки. Видеть, как этот циник, не доверяющий никому, доверяется тебе. Это была победа. Чистая, беспримесная победа. И сейчас, когда его полезность иссякла… да, он стал просто яблоком. Съеденным, источенным изнутри. Осталась лишь кожура – его имя, его тело. И это пора выбросить.

Владий лишь мерзко улыбнулся, его пухлые губы растянулись, обнажая дёсны. Моя откровенность, видимо, пришлась ему по вкусу. В ней он видел родственную душу – душу, для которой все вокруг лишь инструменты.

– Прекрасно. Именно такой подход я и ценю. Корабль ждёт тебя в порту. «Утренняя Заря». Я выделил отряд элитных гвардейцев Ордена для обеспечения твоей безопасности. Они в твоём полном подчинении. Используй их, как сочтёшь нужным, – он откинулся назад, сделав широкий, посылающий жест рукой, унизанной перстнями. – Не подведи меня, деточка. Ведь мы с тобой… мы понимаем друг друга.

Последняя фраза прозвучала как угроза, завёрнутая в шёлк. «Мы понимаем друг друга». Он понимал, что я амбициозна и опасна. Я же понимала, что он жаден и труслив. Это было шаткое равновесие страха и необходимости.

Сделав неглубокий поклон, склонила голову ровно настолько, чтобы это не выглядело как унижение, но и не как вызов:

– Ваша воля будет исполнена, Великий Магистр.

Развернулась и пошла к выходу, чувствуя на спине его тяжёлый, оценивающий взгляд. Дверь кабинета, массивная, из тёмного дерева с железными накладками, закрылась за мной с мягким, но окончательным щелчком. Я оказалась в длинном, пустом коридоре, освещённом редкими факелами. Воздух здесь был прохладнее и не так насыщен запахом тления.

Что ж, – подумала я, медленно выдыхая. – Джурджу. В этот вонючий, богом забытый портовый городишко, где даже крысы, наверное, носят отпечаток векового отчаяния. Придётся пачкать подол платья в этой провинциальной грязи!