Андрей Сергеев – Альбом для марок (страница 29)
И с другой интонацией:
– Вор залез, украл костюм и оставил записку:
Это на Большой Екатерининской считалось верхом остроумия.
Екатерининские улицы – рабочая слобода у Крестовской заставы, каре между Екатерининским институтом, Трифоновской, Третьей Мещанской и Самарским переулком. Деревня преодолена прямотой линий и штукатуркой фасадов.
Достопримечательностей – по диагонали – две: на Трифоновской – старинная церковь Трифона Мученика, на Самарском – деревянный ампир Остермана-Толстого.
Большая Екатерининская довлеет себе. В город выходят к родственникам или на праздник – в собор. В теплое время по воскресеньям на столах под деревьями играют: с важностью – в шахматы, серьезно – в стариковские шестьдесят шесть, с присказками – в лото:
– Два кола!
– И туда, и сюда!
Над крышами мальчишки всякого возраста гоняют голубей.
В молодости дед буянил, быстро и тяжело напивался, свирепо мечтал:
– Из городового кишки выпустить…
– Долгогривого за волосы оттаскать…
Возможность представилась в пятом году. Дед – профсоюз металлистов – корчевал фонарные столбы на Пресне. Бабка носила ему еду.
Похмелье пришло скоро и на всю жизнь: меньше пил, мягчал нравом,
– Не нашего ума дело.
Дед знал и любил церковное пение, советовал, в какой праздник куда пойти. После пятого года они с бабкой о церкви не вспоминали. Разве что бабка в крутую минуту – что делать? – помолится.
Вместо церкви теперь – Большой, чаще – Зимин: Шаляпин, Собинов, Нежданова. Для деда всего душевней –
добавка к всегдашним дедовым:
Весенняя фотография года шестого-седьмого.
Деревянные дома и забор, кирпичный брандмауэр, водосточная труба самоварным коленом. Сзади – крыши, деревья. На широком дворе:
дед – высокий, в шляпе и тройке, улыбается в черные усы: ремесленник-художник;
вальяжная, в шляпе с бантом бабушкина приятельница Мария Антоновна – моя будущая вылинявшая нянька Матённа;
бабушка – маленькая, со страусовым пером и в ротонде;
мама и Вера в белых пальто. Тоня, Цыганка, уже умерла. Родилась такая красивая, что ясно всем: не жилица;
бабушка Варя, жена деда Семена, Цыгана, – в черных кружевах и палантине, снизошла, позволяет собой любоваться;
ее дети – Володька в пальто с пелериной, будущий коллекционер китайских древностей; Маргушка – как куколка;
особняком – руку в карман – дед Семен, Цыган, мамин крестный, в котелке и визитке: коммерсант. Видно, что здесь он в гостях. Был пастухом, был камердинером у Полякова, ездил с ним в Биа́рриц, выучился солидности и французскому[5], самородок, сам вышел в баре. Этот Поляков – врач, известный благотворитель. Дед Семен больше брал пример с его брата, заводчика, миллионера. Только бабушка Варя могла – губы в трубочку:
– Кала́бушкины – все простофили.
Знавшие деда Семена – аттестовали:
– Калабу́шкин —
Загребушкин.
Между пятым и четырнадцатым жизнь на Большой Екатерининской наладилась.
Дед солидно работал у Фа́берже, получал семьдесят пять. Говорили,
Дед повышения не желал: сроду претило командовать, решать за других. В своем деле он был художник:
кулончик из разноцветного золота – листья, тра́вы, цветы из розочек;
перстни с цветами и бантиками из разноцветных камней;
перстни с капюшонами –
По тогдашним понятиям, это даром: рисовал приятель, свой труд не в счет, золото – вынул из портмоне, камешки простенькие, если алмазы – то розочки, касты – серебряные.
В сорок втором за кружку молока для меня ушла одна из четырех плетенок с японским секретом: снять с пальца, бросить на стол – рассыпается в выгнутую цепочку, четыре звена. Собрать – единственным способом, если не знать – не додуматься.
Фа́берже кончился так. Мастер разорался на соседа. Дед – профсоюз металлистов – начал укладывать свой сундучок.
– Что вы, Иван Михайлович! Это вас не касается.
– Знаем, знаем, кого касается.
И ушел, насовсем. Себя уважал. Работу любил – праздниками тяготился. На лето отправлял бабку с дочерьми в дешевую деревню. Но трижды за девять лет мирного времени – на юг, в Старый Крым, Новый Афон, Ессентуки.
Господину Ивану Михайловичу Михайлову
Верхние торговые ряды № 102-й
1-я артель ювелиров. Москва.
1910 г. 3 июля, Кавказ.
Дорогой папа!
Мы твое письмо получили 2-го июля и были очень рады, что у Вас все благополучно. Мы через день ходим с Верунькой в ванну и почки мои стали немного лучше. Мы целыми днями сидим в парке с Верой. Верунька ждет от тебя 1 р. за рождение. Я свесилась и во мне 1 п. 36 ф. В Вере 1 п. 17 ф. а в маме 2 п. 39 ф. Васюта[7] еще не весилась. Целуем тебя все.
Женя
После Николаевского детского приюта (Почему он был? Не от бедности же!) маму, способную, хотели отдать в пансион[8]. Мама уже начиталась Чарской – и ни в какую. Выбрали гимназию Самгиной на Первой Мещанской. Бабушка стала объяснять, что́ надо говорить на вступительном экзамене. Мама:
– А как же
– А
– А