Андрей Семенов – Второй год (страница 8)

— Полк! Становись!

И прибывшие, и только подходившие от оружеек стали выстраиваться перед носами машин первого ряда. Минут через пять все, выезжавшие на операцию построились.

— Равняйсь! Смирно!

Сафронов рявкнул так, что вздрогнул командир полка, стоявший рядом.

"Как хорошо, что я не в первых шеренгах", — подумал я радуясь, что командиры меня сейчас не видят в темноте да еще и на задних рядах, но ножку на всякий случай выпрямил.

Начальник штаба, видимо уголком глаза заметил, что напугал своего прямого начальник и продолжил уже голосом просто громким:

— Слушай боевой приказ. Приказываю совершить марш по маршруту: пункт постоянной дислокации — Мазари-Шариф — Балх. Скорость движения шестьдесят километров. Интервал двадцать метров. По ходу следования колонну не растягивать. Техзамыкание подбирает отстающих. Порядок следования: разведрота, саперы, рота связи управление полка, четвертая рота, управление второго батальона, РМО, пятая рота, минометная батарея, шестая рота, техзамыкание. Нитку собираем перед въездом в Мазари и на выезде из Мазарей. Связь на штатных частотах. Эфир пустыми разговорами не засорять, а то в прошлый раз командир не мог на связь пробиться: там видите ли командиры разведроты и пятой роты друг другу анекдоты травят! Разжигин, Бобыльков! К вам обращаюсь, товарищи офицеры. Прекратить это безобразие, а то после возвращения посажу обоих на гауптвахту. Командирам подразделений задача будет уточнена по прибытии на место. По машинам!

Строй рассыпался вокруг машин и все стали карабкаться на свои бэтээры и бээмпэшки. Захлопали дверцы КАМАЗов и водители, опустив стекла, стали заботливо, как белье на просушку, вывешивать на них свои броники — мало ли что в дороге может произойти? Никогда не отгадаешь: откуда по тебе стрельнут.

Взревел первый мотор и на его рев тут же откликнулась сотня моторов. На площадке перед полком сделался шум и ад такой, что с кормы бэтээра нельзя было докричаться до сидящего над командирским люком. Наконец, головная бэрээмка разведроты дернулась, качнула носом и тронулась, выруливая на трассу Кабул — Хайратон. Вслед за ней дернулась и пошла вторая бэрээмка и первая нитка правого крайнего ряда начала вытягиваться в колонну.

Проезжая мимо нас машины правого ряда подняли пылищу выше крыши и чтоб не глотать ее я отвернулся к полку. Полк не спал. Во всех модулях и штабе горели окна. Двое часовых в опустевшем парке сошлись вместе и смотрели в нашу сторону. В палаточном городке дневальные и дежурные вышли на переднюю линейку посмотреть как трогается колонна. Даже в модуле совспецов горел свет — гражданские тоже не спали. Меня качнуло и полк поплыл влево — это тронулся с места наш бэтээр. Вырулив на бетонку бэтээр оставил полк за кормой и набирая скорость занял свое место в колонне. Башня передо мной поползла, разворачивая пулеметы вправо. Остановившись, пулеметы опустились, показывая на "три часа".

Поясню:

Обзор башенного стрелка — такой же ограниченный как наш Контингент. У него есть только прицел и триплекс заднего вида. В прицел видно узкий сектор и больше ничего. Башенный не видит не только то, что справа или слева от башни, но и то, что чуть правее или левее сектора обзора прицела. Вылезти и осмотреться он не может, так как в башне нет люка, а вылезать через командирский или кормовые люки — это значит терять время, которого в бою и так нет. Поэтому командир по внутренней связи наводит башенного стрелка на цель — в какую сторону ему повернуть пулеметы. Но как двумя словами, не тратя времени, объяснить человеку на сколько именно градусов ему повернуть башню?

— Вася! Стреляй вправо. Да не туда. Чуть левее. А теперь чуть правее. Вон, видишь — дерево? Ну метров на десять возле… Нашел? Поздно: мы уже горим.

Что бы не вести таких пространных разговоров триста шестьдесят градусов разделили на двенадцать частей как на циферблате. "Ноль" или "двенадцать часов" — это строго прямо. "Шесть часов" — это назад, через корму. "Девять" — влево, "Три часа" — вправо. "Полвторого" — это сорок пять градусов вправо от оси движения. Несложно. Даже узбек разберется.

Наша башня развернулась вправо потому, что пулеметы переднего бэтээра были повернуты влево. Ориентируясь по нам, задний бэтээр развернул свои пулеметы влево. Вся колонна так и выставляла свои пулеметы: поочередно вправо-влево.

Вправо и влево от колонны было темно и совсем не видно куда стрелять. Ночь хоть и была на исходе, но густо и липко заливала все вокруг черной гуашью. Полная темнота вокруг, огромное-огромное небо над головой и только свет фар бьет сзади в корму и наши фары освещают корму переднего бэтээра. Ничего не видно, можно только различить силуэт Скубиева, сидящего над командирским люком, и Полтаву с Кравцовым, которые сидят совсем близко, свесив ноги в соседний люк.

Нурик ведет машину, Женек сидит за пулеметами. Полтава с Кравцовым рядом — только руку протяни. Скубиев откинулся на башню и полулежит, небрежно забросив правую руку на КПВТ. Все привычно, все знакомо, все как-то по-домашнему. Не только не страшно, но даже уютно и спокойно оттого, что все те, кого ты хорошо знал по полку едут вместе с тобой. И спереди, и сзади — тоже все тебе знакомы. Их лица уже примелькались тебе, так же как и ты примелькался им.

Я поднял руку так, чтобы фары заднего бэтээра дали свет и глянул на часы: было почти четыре часа утра и мы подъезжали к Фрезе. Этот советско-афганский пост на развилке дорог я видел уже третий раз. Прямо шла дорога на Мазари, вправо уходила в пустыню дорога на Хайратон. Я посмотрел на пацана в бронежилете скучающего возле шлагбаума так, будто видел его в сотый раз и он мне до смерти надоел. Точно такие же пацаны в точно таких же брониках в нашем батальоне стоят дневальными перед палатками на передней линейке. Только вместо автомата у них штык-ножи.

"Что тут говорить? Повидал я в этом Афгане, повидал…", — похвалил я сам себя, будто уже объездил весь Афганистан вдоль и поперек и война для меня самое обычное дело, — "…Пацаны, которые попали служить в Союз или в Германию, такого не увидят. Сидят, поди, в своих городках, бордюры белят, да одеяла с подушками по ниткам выравнивают. По мне — уж лучше на войну, чем на плацу ножку тянуть или на офицерских дачах вкалывать. Солдат должен служить, а не на шакалов батрачить. А война вообще — это прямое предназначение солдата. Он для нее и создан, для войны. Чтоб не гражданские воевали, не женщины, не дети, а мы, солдаты. За всех гражданских, детей и женщин. Видели бы меня сейчас дворовые пацаны… А еще лучше — девчонки!".

От сладких мыслей о слабом поле меня отвлек рассвет. Это был не первый мой рассвет в этих широтах, но первый, который я встречал в пути. Слева невысоко над горизонтом среди рассыпанных по черному небу звезд вспыхнула новая яркая звездочка и почти сразу же по обе стороны от нее зажглись еще звездочки, на глазах делаясь крупнее и ярче. Меньше, чем через минуту они слились в одну непрерывную ломаную полоску, которая стала прирастать светом снизу — наступало утро и вершины гор поймали солнце. У нас, внизу была еще полная темнота, а в горах уже было светло и было видно как полоса света ползет по склонам вниз, съедая мрак.

Красиво — необыкновенно!

Я очнулся от воспоминаний о своих подружках и оказался в Мазарях. Из родного двора я вернулся в четырнадцатый век. Дуканы были закрыты, город, разросшийся вокруг усыпальницы святого Шарифа, спал и только сейчас просыпался, разбуженный грохотом нашей колонны. Пулеметы поднялись почти вертикально вверх и Скубиев недовольно убрал так удобно лежавшую на них руку. Скорость резко упала и уже колонна не ехала, а ползла по главной улице Мазари-Шарифа. Когда мы выехали за окраину, наступил день — солнечный и новый.

Передний бэтээр встал и наша машина уткнулась носом ему в корму так, что перейти с одного бэтээра на другой можно было просто перешагнув. Полтава с Кравцовым встали на броню, я не отстал за ними: тоже встал и начал осматриваться. Где-то далеко впереди я увидел антенны командирской "Чайки", а за ней еще дальше, уже едва различил бэрээмки разведроты. До них было добрых полкилометра. Я оглянулся. За нами встал бэтээр на котором ехал комбат, а в хвост ему пристраивались КАМАЗы РМО.

Командир полка "собирал нитку".

В эфире сейчас наверняка идут доклады о том, что никто не отстал, командир полка и начальник штаба выслушивают командиров подразделений и в последнюю очередь запрашивают подтверждение техзамыкания, что действительно никто не отстал, все экипажи в строю. Я нырнул в люк, пролез под башню и толкнул Кулика.

— Чего тебе? — Женек недовольно повернулся в мою сторону.

— Дай шапку говорящую.

— А-а, — протянул Женек, стаскивая с головы шлемофон, — На, держи.

Я натянул шлемофон и мне сразу стало легко и тепло на сердце: в наушниках грохотал густой и сочный сафроновский мат. Начальник штаба крыл командира РМО за то, что тот растянул колонну и все теперь ждут пока соберутся КАМАЗы. Целый подполковник отчитывал целого капитана. Послушав выражения и на всякий случай запомнив пару из них, я вернул шлемофон Женьку:

— Носи.

Если начальник штаба кроет матом командира роты материального обеспечения, значит, все в порядке. Значит, боевые подразделения не требуют к себе его внимания, а следовательно не задействованы. Значит, все живы-здоровы, никто не поломался и не наехал на мину. И на кого еще орать? На нашего комбата где сядешь, там и слезешь. Он сам сто в гору любому подполковнику выпишет. Вот и приходится атаману полковых обозников выслушивать матюги в свой адрес. Зато сейчас весь полк слушает эфир и успокаивается так же как и я.