Андрей Семенов – Второй год (страница 10)
— Все живы? — прокричал минометчикам Скубиев и добавил еще от себя непечатную оценку мине и водителю, который ее поймал.
Водитель лежал метрах в двух от своей искалеченной машины и не вставал.
— Чего разлегся? — почти зло накинулся на него Скубиев.
— Ноги, товарищ капитан, — стал оправдываться водила, показывая глазами на свои ноги, — об руль ударил, когда вылетал.
Колонна встала.
— Забирайте минометы и рассаживайтесь по другим экипажам, — приказал начальник штаба, — и этого на руках осторожно на бэтээр закиньте. Машину подберет техзамыкание. Башенный путь останется.
Минометчики расселись на другие машины своей батареи, Скубиев вышел на связь и доложил, что можно продолжать движение. Колонна снова тронулась.
Через час медленной езды, колонна остановилась, охватив кишлак кольцом. В кишлаке, казалось, никого не было.
Скубиев обернулся к нам:
— Так! вы двое — знаете, что делать, а ты Сэмэн, дуй в пятую роту, доложи командиру, что прибыл в его распоряжение. С пятой ротой ходить будешь.
Я взял свой рюкзак, рацию, автомат и спрыгнул с бэтээра. О пятой роте я знал только то, что это пехота тупорылая, что это пехота из нашего батальона, что она стоит позади минбанды и что командир у нее старший лейтенант Бобыльков, которого Сафронов обещал посадить на губу.
Пацанов в пятой роте я не знал ни-ко-го!
Ну, разве что Аскера с моего призыва.
Пройдя мимо машин минометчиков я подошел к бэтээру с бортовым номером 350. Я уже научился разбираться в номерах: 300 — это наш батальон. Все машины батальона имеют номера от 300 до 399, потому, что 400 — это уже первый батальон. 310 — машина комбата, 311 — моя машина, на которой ездит Скубиев. Ноль в конце — это указание на машину командира. 340 — командира четвертой роты, 350 — пятой. И в роте не десять машин, а двенадцать. Одиннадцатая и двенадцатая имеют номера 350-1 и 350-2.
— Чего тебе, чудо? — спросил меня офицер из командирского люка, когда я подошел к триста пятидесятому.
Офицер был одет в те же лохмотья, что и остальные и его принадлежность к командному составу можно было угадать только по зеленой овальной кокарде на форменной кепке, которую он обрезал на манер бейсболки. На верхней губе темнели щегольские усики, лицо было обветрено, глаза смотрели насмешливо, но не враждебно.
Это был командир пятой роты старший лейтенант Бобыльков.
— Прибыл в ваше распоряжение, товарищ старший лейтенант.
— Нет, ну надо же, — Бобыльков оглянулся на свой экипаж, — доблестной пятой роте — и самого разгильдяйного связиста подсунули. Откуда родом, сержант?
— Из Мордовии, товарищ старший лейтенант.
— Ого! Земляк, значит. Я — из Болдина. Слыхал?
— Конечно, — улыбнулся я.
Я за "сержанта" простил Бобылькову "самого разгильдяйного", а то, что он из села, стоящего на самой границе с Мордовией, расположило меня к нему моментально и окончательно.
"Болдино", "Болдинская осень". Имение нашего великого поэта Пушкина, в котором он написал свои "Маленькие трагедии" и начал писать первые главы "Евгения Онегина". Я был в Болдине вместе со школьной экскурсией совсем недавно — всего несколько лет назад и хорошо помнил и рощу Лучинник, и небольшой дом Пушкина, его деревянную конторку, за которой он писал, и маленький пруд, и горбатый мостик, и беседку над прудом, и аллею из толстых вековых деревьев, которые помнили Александра Сергеевича, и избу в конце аллеи, в которую крестьяне сносили оброк.
Повеяло почти домашним теплом…
— Поднимайся, хрена ли ты там стоишь? — предложил мне Бобыльков и бросил за спину, — место гостю.
Я сел за башней, а в скором времени комбат вызвал офицеров батальона на совещание.
Бобыльков вернулся и отдал команду роте расставить машины:
— Блокируем кишлак. Расстояние между машинами семьдесят метров. Машины окопать. Прочесывать будет четвертая рота. Мы оказываем огневую поддержку, если что.
Колонна расползлась вокруг кишлака, перекрывая всякую возможность выхода оттуда. Я рассудил, что окапывание бэтээра совсем не царское дело и, не зная чем себя занять, смотрел как пыхтит пехота, ворочая лопатами. Часа через полтора машины были окопаны а возле них взвились синие дымки костров — дело шло к полудню и люди готовили пищу. Бэтээр врыли колесами в землю, спереди насыпали бруствер а сбоку, со стороны костра для командира роты постелили плащ палатку и положили сверху матрас и одеяло.
У меня от запаха потекли слюни: в трех метрах от меня пехота дожаривала в казане картошку с тушенкой и луком. Они, кажется и лавровый лист не забыли положить и запах стоял умопомрачительный. У меня засосало в желудке, так как последний раз я ел вчера в семь часов вечера на ужине еще в полку. Пехота пригласила Бобылькова снимать пробу.
— Связиста моего покормите сначала. Мы с вами успеем. Давай, Сэмэн, ешь и выходи на связь.
Мне навалили полную тарелку вкусно пахнущей горячей картошки с мясом и отломили три щедрых ломтя белого хлеба, пообещав, что через полчаса будет и чай. Мне начало нравиться служить в пехоте: бэтээр окапывать не надо, кормят в первую очередь, накладывают не жалея…
Но все имеет свои минусы. После еды меня потянуло на сон — все-таки полночи не спал, а вместо здоровой и полезной сиесты я должен был выкинуть вверх антенну, включить рацию, связаться с Полтавой и Геной, сиречь со Скубиевым и Баценковым и доложить, что пятая рота на связи. Я так и поступил, но после этого расстелил свой бронежилет на носу бэтээра и откинулся на "реснички" которыми прикрывались лобовые стекла.
Хорошо-то как! Сытый… Не натруженный и не уставший… Курева — полно. "Фишку рубить" не надо, пусть ее пехота рубит. Вот только спать нельзя.
А хочется…
Я надел гарнитуру на голову, передвинул наушник к самому уху, в расчете проснуться, если меня станут вызывать и… отрубился
5. Война в Балхе
Не-е-е… Я думал и в самом деле будет война… А так даже и неинтересно: совсем ничего не произошло. Я задремал как сытый кот на солнышке. Ветерок, конечно, поддувал свежий, но от солнца броня нагрелась да и сама температура была где-то градусов двадцать тепла, поэтому спалось мне очень хорошо. Никто не вызывал меня на связь, не беспокоил и не зудел под ухом. Пехота занималась своим делом, а я — своим: спал с наушником на голове. Если бы появилась зеленая ракета, вызывающая на связь, то фишкарь, ведущий наблюдение сидя на башне, толкнул бы меня или свистнул, но никаких ракет не было.
Около трех я проснулся отдохнувший и голодный. К этому времени кишлак был надежно заблокирован со всех сторон и четвертая рота довершала его прочесывание. Никого они там не нашли, кроме трех аксакалов, которых отправили на кэпэ полка. Жители заблаговременно покинули кишлак, стрелять там было не в кого, а со стариками пускай командиры и особисты разбираются — пехоте они не интересны.
"Жрать, однако, охота", — оценил я боевую обстановку, — "От пехоты не будет никакого толку еще часа два: они даже костров еще не разводили, а вот если наведаться в родной взвод? Там у Тихона в "затарке" есть наша тушенка, которая мне сейчас была бы полезна с медицинской точки зрения".
— Товарищ старший лейтенант, разрешите отлучиться? — спросил я Бобылькова.
— Что? Поджало? — откликнулся он снизу.
Командир пятой роты лежал под бэтээром на постеленном матрасе и маялся благодушным бездельем.
— Да нет, — стал объяснять я, — пока все спокойно, хочу еще один запасной аккумулятор для рации принести.
— А-а, — одобрил Бобыльков, — это надо. Иди, только рацию мне оставь.
Я положил рацию рядом с Бобыльковым, снял с носа бэтээра свой броник, на котором спал, повесил за плечо автомат и пошел к своему взводу.
На башне нашего бэтээра Нурик "рубил фишку", то есть просто сидел на ней и смотрел как Тихон отмывает казан. Тихон сидел на корточках под бэтээром и оттирал песком пригоревшую ко дну кашу.
— Бог в помощь, — пожелал я Тихону.
— Отойди, а то зачмырю, — пробурчал он мне вместо ответа.
Чтобы он не вздумал в будущем дергаться на старших по званию я отвесил Тихону подзатыльник и успел отскочить, когда он в ответ плеснул в меня грязной водой из казана.
— Не вытыривайся, Тихон, — попросил я, — дай пожрать.
— Нету, — заупрямился "кладовщик нашего призыва", — сухпай свой жри.
— Ладно тебе, дай, я тушенки хочу.
— Сказано: нету.
— Ты, козел! — возмутился я, — как это нет? Недавно только было несколько ящиков. Ты что, урод, их духам сдал?
Вместо ответа Тихон полез в свою "таблетку на гусеницах", которая в официальных документах гордо называлась малый тягач легко бронированный — МТЛБ. Повозившись там с минуту, видимо раскапывая затарку, Тихон вынес мне банку тушенки и буханку белого хлеба с оторванной коркой. Я покрутил банку в руках и решил, что одному мне столько будет многовато. Женька не было. Со старшим призывом, который растянулся в десантом отделении, я делиться не собирался. Я посмотрел на Нурика и Тихона:
— Будет кто-нибудь со мной?
— Цх, — вместо ответа сказал Нурик.
— Ешь сам, — продолжал чистить казан Тихон, — мы только что поели.
Одному есть не хотелось: не привык я как-то один пищу принимать. На "гражданке" не мог один есть, а в армии это привычка только окрепла: уже почти год я ел только в то время, когда ест мой призыв… если не считать ночных моих дежурств… но и там я всегда делился с дневальными. Я отыскал разведвзвод и кликнул Рыжего: