Андрей Савин – Малинур. Части 1,2.3 (страница 14)

Кузнецов подвинул кинжал к Али, откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на ваханца. Тот взял акинак за рукоять и медленно извлёк его из ножен.

– Теперь мы оба слуги этого господина… Поскорее узнай у своего Бога, зачем кинжал выбрал тебя, – и, вернув его опять на середину стола, придвинул белый лист: – Диктуй, что писать.

Глава 5

1983 год.

Москва в течение пяти дней согласовала замысел проведения агентурно-боевой операции по уничтожению бандформирования Вахида и, собственно, ликвидации её главаря. Такая сговорчивость Центра обуславливалась тем, что на территорию Пакистана направлялись агенты и, соответственно, в случае их пленения предъявить СССР будет всё равно нечего – кровная месть, ничего не поделаешь: «Советский Союз не имеет никакого отношения к иностранным гражданам, задержанным на территории Пакистана». Да и сдаваться в плен Али точно был не намерен, свято веря в незавидную участь, какую в таком случае ему уготовит мистический акинак.

Для работы вместе с ваханцем, или агентом Ассасином, как он теперь числился в негласном аппарате КГБ СССР, Кузнецов отобрал надёжного конфидента из числа пуштунов в нейтральной бандгруппе другого полевого командира. Данное формирование как раз действовало на приграничной с Пакистаном территории. Оно остро враждовало как с моджахедами Наби Фаруха, так и с беспринципной бандой Вахида, который уводил скот и грабил родовые кишлаки обоих душманских группировок. Формирование считалось нейтральным, потому что советским гарнизонам препятствий не чинило, но и на контакт с «неверными» шурави главарь не шёл.

Молодого пуштуна год назад завербовал офицер разведотдела, прикомандированный к полевой оперативной группе загрангарнизона Бондар-пост, что дислоцировался рядом с Пакистаном. Дерзкий парень, будущий агент, похитил в родовом кишлаке Наби Фаруха девушку, дочь одного из полевых командиров главаря. Естественно, сделал это с благими намерениями – жениться. Однако родители невесты и родственники, мягко говоря, оказались категорически против, потребовав вернуть дочь. Жених отказался. Мнения невесты в этом споре, конечно, никто не спрашивал, хотя она выразила своё желание выйти замуж. Согласно пуштунскому кодексу чести пуштунвали, такое поведение иноплеменника считается тяжким оскорблением родителям, и на совете старейшин пылкому юноше был объявлен бадал, или месть за оскорбление. В таком случае кодекс предписывает компенсацию от обидчика и его племени, вплоть до убийства. Главарь нейтральной банды, хоть и враждовал с Наби Фарухом, усугублять конфликт ещё и межплеменной кровной местью не желал. Поэтому он, как говорится, «с темы съехал» и приказал парню вернуть дочь родителям, а вместо этого купить себе белую ишачку или, если позволяют средства, завести бачу-бази. Однако юноша богатством ещё не разжился да и любимую ишачку уже имел, правда, обычную – серую. Но, как известно даже последнему дивону15[1], ни животное, ни мальчик для сексуальных утех бача-бази родить наследника не могут, поэтому бедняга впал в «пуштунскую депрессию», то есть накурился гашиша и ночью случайно забрёл на минное поле вокруг советского загрангарнизона. Цепанув растяжку, чудом получил всего два осколка в ногу. От боли дурь его отпустила, и, переждав в траве пулемётную реакцию сторожевого охранения русских, он благоразумно остался лежать до самого рассвета.

Утром афганского Отелло нашли, оказали медпомощь и отдали разведчику. Тот сразу понял, что перед ним не простой дехканин, а душман из местного бандформирования. Офицер велел принести с кухни котелок ароматнейшего плова, налил в прозрачный графин холодной воды и всё это поставил на виду у бедолаги. Так радушно, но дозированно утоляя его наркотический сушняк и голодняк, разведчик и выведал у боевика всю вышеописанную историю.

– Делов-то! – в конце сказал он. – Вон стоит на краю хибара, видишь? – Офицер показал на саманную постройку за окопом, на краю минного поля. – Разрешаю спрятать там свою Гюльчатай на пару месяцев. Пусть поживёт, никто ничего не узнает. Поставлю её на довольствие у нас. А ты, пока решаешь возникшую проблему, будешь тайно навещать невесту и заодно приносить мне информацию о происходящем в твоём бандформировании.

Парень задумался, и чтобы этот процесс не затягивался, разведчик добавил:

– Ну, или сажаю тебя на БТР и отвожу в кишлак к своим, а там уже сам объясняй, где ты был и что делал у шурави, за что они тебя подлечили и с таким почётом домой вернули.

Убедительность довода была железобетонной даже для человека с наркотическим абстинентным синдромом, и, попросив ещё плова, юноша согласился на всё. Для надёжности разведчик пообещал, что если парень обманет, он сообщит Наби Фаруху, в каком кишлаке сейчас дочь его командира. Юноша поклялся на Коране, а разведчик в качестве свидетелей этого притащил в дом ещё двоих солдат-мусульман, дабы не соблазнять вновь завербованного агента ересью, что клятва, данная «неверному», силы не имеет.

За пару месяцев парень вымолил у родственников невесты согласие на свадьбу, преподнеся им в качестве калыма исправный русский грузовик ГАЗ-66, что он лихо отбил или угнал у шурави в ходе ожесточённого боя. Естественно, идущую под списание машину подшаманили для приличия и передали боевику его новые советские друзья. Еженедельно работая в хибаре над будущим наследником, агент параллельно предоставил такую информацию, которая уже не оставляла ему обратной дороги.

Через некоторое время оба племени – жениха и невесты – хорошо погуляли на их свадьбе, ну и… привычно продолжили враждовать. То ли из-за очерёдности полива своих полей водой единственного в округе скудного ручья, то ли ещё из-за чего. Как говорится, был бы кодекс у чести, а уязвить её повод найдётся. Но разведку это уже не интересовало, главное – агент надёжно от неё зависим, в относительной безопасности, заинтересован в работе и делает её качественно. Более того, парень проявил себя отчаянным моджахедом и постепенно заслужил уважение у главаря бандформирования. Тот хотел его назначить одним из своих помощников, но воин попросил дать возможность пожить обычной жизнью с молодой женой. Главарь разрешил, при условии, что боец всё же будет привлекаться для сложных дел. Таким образом агент получил определённую свободу действий и по-прежнему владел всей обстановкой в районе и в своём бандформировании.

За два дня до вывода Ассасина на афганскую сторону и его знакомства с напарником Кузнецов, как и обещал, повёз ваханца домой. Выехали рано утром, так как предстояло осилить больше 130 километров горной дороги вдоль реки Пяндж.

Сколько раз ни ездил Сергей этим и другими памирскими маршрутами, никогда не мог не то что задремать, а просто оторвать глаз от окна. И дело не в инструкциях и приказах, написанных кровью военных, погибших в засадах, и запрещавших отвлекаться от наблюдения за своими секторами. И не в убитых дорогах и сложностях трасс, когда от скорости реакции зависит твоя жизнь: успеешь или нет открыть дверцу и выпрыгнуть из срывающегося в пропасть авто. И даже не в камнепадах и селях, предупреждающих лишь за несколько секунд своим грохотом: «Тормози!» или, наоборот, «Газуй!».

Нет. Дело в пейзажах, каждый раз завораживающих своей величественной красотой и грандиозностью замысла их творца. Вечность, застывшая в недоступных горных пиках, до которой, кажется, можно дотронуться рукой. Бесконечность, взрывающаяся на выходе из ущелья ослепительным солнцем и небом, готовым лопнуть от распирающей его синевы. Необузданная мощь в теснинах, выворачивающая наизнанку реку, до этого лениво текущую по долине. Девственная чистота, белой фатой лежащая на вершинах хребтов и на кронах цветущих по весне садов. Древность, повсеместно выступающая руинами крепостей, о защитниках которых порой не осталось даже легенд. И ничтожество твоей собственной персоны на фоне этих масштабов, размеров, эпох.

А ещё Сергея поражало, как меняется восприятие здешнего ландшафта и природы в зависимости от сезона и даже времени суток. Конечно, самый живописный вид – это весной и до середины лета, когда резкий контраст цветовой гаммы просто сносит голову. Если вершины гор одеты в белоснежные папахи, то чуть ниже начинается пояс каменных изваяний, окрашенных в серо-коричневые тона. Его изредка разрезают тёмные трещины в скалах, серебристые паутинки горных ручьёв, белёсые мазки пенных водопадов или чёрные языки уже высохших водяных потоков. Ещё ниже уже еле видны мелкий кустарник и кривые деревца, чудом уцепившиеся за каменные россыпи и робко дребезжащие зелёными листиками. А ещё ниже они постепенно переходят в изумрудные пятна и полосы рощ, подножия которых устилает яркий травянисто-цветочный ковёр, словно нарисованный ребёнком, впервые получившим в подарок акварельный набор: каких цветов там только нет! И весь этот ансамбль играет оттенками и светотенями под управлением великого дирижёра – солнца. В утренних лучах снежные шапки сияют словно Фаворским огнём, а голые каменные склоны и россыпи под ними на минуту стыдливо окрашиваются нежно-розовым румянцем, будто стесняясь своей обнажённости. И если в этот момент ты находишься в горном ущелье, то, взглянув в небо, сможешь увидеть потрясающую картину затухающих звёзд, чей свет неохотно растворяется лазурью. Ну а на закате солнце разыгрывает цветовую феерию в багряных тонах. Нити горных ручьёв вспыхивают серебристым блеском отражённых косых лучей, седые пики подсвечиваются алым, изумрудно-бирюзовое буйство становится насыщенно нефритовым, переходящим в тёмно-фиолетовый цвет аметиста.