Андрей Савин – Малинур. Часть 3 (страница 4)

Александр осоловело улыбался, наблюдая, как юные смуглянки томно дышат, двигаясь перед ним в страстном танце.

– Оракулы говорят, нам благоволит осень для этого дела… – ответил царь и резко повернулся к стратегу: – Ты почему такой красный, Птолемей? Не заболел-ли? Или страх перед врагом тебя обуял? Или…

Стратег поставил свой кубок на стол и спокойно посмотрел в глаза царю и другу. Затем молча продемонстрировал ладонь, воспалённая кровавая рана на которой, сама собой отвечала на вопрос. Царь мельком взглянул и тут же уставился на соратника вновь. Напряжённая пауза длилась словно вечность.

– Что происходит с тобой, Александр? – нарушил её Птолемей. – Советуя стать персом, я имел в виду уважать их культуру, обычаи и религию. Разве ты не видишь, что не персы тебя своим не считают: они чувствуют фальшь, не свои…

– Что, свои? – жёсткий взгляд Александра вот-вот готов был пронзить собеседника насквозь.

– А ты посмотри вокруг. Где они? Почему рядом с тобой юноши и прекрасноликие девы? Да, здесь Гефесстион, я рядом, вон Кратер и Пердика, вон сидит Клит Чёрный, вон Лисмах. А где гипархи, где славные илархи бесстрашных гетайр, где остальные командиры? Они вон там, за толпой в этих цветастых тюрбанах и шитых золотом халатах, они на задворках. Ты думаешь, все эти бородатые лизоблюды пойдут за тебя умирать? Ты мой царь, мой друг и брат. За любого, кто обладает хоть одним из этих качеств, я готов отдать жизнь. А ты объединил их все! Вон Пердика – твой молочный брат. Его сестра вскормила тебя в детстве своим молоком. А Клит? Не он ли дрался с тобой рядом, защищая спину, свою грудь подставляя под удары и стрелы, что предназначались тебе? А Гефесстион? Он любит тебя больше, чем друга, больше своей жизни.

Александр, не моргая смотрел на соратника, постепенно покрываясь красными пятнами.

– Никто и никогда не мог упрекнуть меня в трусости, – не сдерживая отчаяния прохрипел Птолемей, – и слышать это от тебя, невыносимо. Мы все готовы идти за тобой хоть на край света, а ты помни: мы эллины, мы рождены таковыми, и это неизменная данность. Мы не можем стать персами, как и они, греками. Родина у нас – одна, как мать и отец. Изменить это, невозможно! И ты эллин, и родина твоя, там – в Македонии. А здесь, завоёванные нами земли. Если хочешь их всех удержать в своей власти, ты должен для них стать своим. Но своим эллином. Понимаешь? Великим, просвещённым и мудрым эллинском царём. Меняя одежды и потворствуя восточному лицемерию, ничего не добьёшься. Их не сделаешь так преданными. Они видят и чувствуют бутафорию, поэтому будут тебе льстиво падать в ноги, но всегда держать в рукаве кинжал. Потому что они боятся твоей силы… но чтоб стать истинным правителем народа – этого недостаточно. Нужно уважение, а оно заслуживается мудростью.

Постепенно краска сошла с лица Александра. Он молча повернулся в зал, где в самом центре какой-то придворный поэт читал стих о победах Александра, возвышая их в сравнении с завоеваниями его отца – Филиппа.

– Прости меня, Птолемей, – успокоившись произнёс царь, – я не сомневаюсь в твоей храбрости и преданности. И доводы про крепость и погоду мне известны. Однако с вражеским гнездом сопротивленья необходимо покончить немедля, пока все ценности оттуда не перевезли ещё куда-нибудь. Авеста, её второй экземпляр хранится там. Великие мудрецы пророчат успех в Индии и полную победу над всей Азией, если только мы сможем уничтожить священную Книгу персов. Ты знал, что есть второй экземпляр?

Оба смотрели друг на друга, не слыша вокруг происходящего. А в зале тем временем началось что-то странное: разгневанный Клит Чёрный направлялся к царскому столу, при этом Гефесстион и Лисмах, пытались удержать его.

– Ты почему молчишь, Александр?! – как гром, раздался басовитый выкрик Клита, всё же вырвавшегося из рук соратников. – Или считаешь тоже, что твой отец годится сыну лишь в подмётки?

Царь вновь покрылся пятнами и встал из-за стола. Куда-то сразу делись танцовщицы и прежний оратор. Музыка стихла. Гости из числа персов, как чуткие собаки, тут же уловили смену настроения хозяина и в ужасе потянулись вдоль стен на выход.

– Что ты такое говоришь, Клит? – гневно прошипел царь. – Перебрал с вином? Так иди, проспись!

– Ах да, – не унимался военачальник, действительно не очень уверенно стоя на ногах, – царь Филипп же не твой отец. Ты же сын бога… тебя зачал какой-то египетский Амон-Ра!

Всеми узнаваемый гогот заполнил помещение. Товарищи бросились успокаивать сподвижника, но он вырвался вновь:

– Как ты смеешь очернять память о своём отце, нашем прежнем царе?! Почему ты не остановил чтецов, когда они во всеуслышание приписывают тебе победы других?

– Что ты несёшь?! – заорал обезумевший от гнева Александр и кинул в друга яблоком. – Уведите его, пока я не заткнул ему глотку ударом меча!

Птолемей перепрыгнул через стол и встал перед Клитом. Тот, не оттолкнул товарища, но глядя через его плечо, крикнул в ответ:

– И это в благодарность за то, что при Гранике, я, почти умирая, спас тебя от неминуемой гибели? Твой друг стал отцом…

Стратег резко обхватил Клита за грудь и развернул в сторону выхода.

– …а ты час уже слушаешь эту мерзкую ложь и до сих пор не произнёс тост за его…

Птолемей, уже не стесняясь применять силу, всем телом напёр на товарища и вывел его из зала. Там передал командира под контроль подоспевшего Лисмаха, а сам быстро вернулся. Он только подошёл к столу, где взволнованный Гефестион и Пердика пытались успокоить взбесившегося царя. Тот, вроде уже сел, но сжатые в кулак руки тряслись и лицо было по-прежнему багровым.

– Как ложен суд толпы! Когда трофей у эллинов победный ставит войско, – внезапно все услышали опять знакомый бас, читающий стих Еврипида: Клит вернулся в зал, войдя туда через другую дверь.

– Между врагов лежащих, то не те прославлены, которые трудились, а вождь один себе хвалу берёт…

Царь подскочил с места, выхватил у стражника сарису и метнул её в друга.

Клит умер сразу. Пир закончился. Царь, обезумив от случившегося, чуть не перерезал себе горло тем же орудием: Птолемей успел отнять копьё. Так, согласно авестийскому летоисчислению, закончился 11582-й день осеннего равноденствия, и его стратегу удалось пережить: по гибели своего друга, царь объявил траур, впал в депрессию, ну а потом, начались дожди и двигаться на Окс, стало действительно уже очень поздно. Осаду крепости Узундара перенесли на следующую весну.

Глава 2

1983 год.

Всего через пятнадцать минут после взлёта вертолёт уже поднимал пыль на посадочной площадке тринадцатой заставы. Ещё до вылета все трое участников встречи с душманским полевым командиром обговорили общую версию случившегося, чтобы в ходе служебного разбирательства (которое неминуемо назначат в связи с произошедшим ЧП), давать одинаковые объяснения по факту гибели афганца и получении двум разведчиками осколочных ранений. Единодушно договорились исключить упоминание о способе убийства Наби, признав, что применение офицером холодного оружия, тем более какого-то древнего кинжала, будет выглядеть весьма экзотичным, да и породит массу дополнительных вопросов: почему капитан Мухробов оказался на сопредельной территории, и тем более – почему невооружённым; как он такой больной, вообще умудрился справиться с бандитом в рукопашной схватке; почему не была организована охрана и гадёныша не успели нейтрализовать более приемлемыми и традиционными средствами. Немного обсудив варианты, Миша выстрелил в ногу труппа из кузнецовского ТТ-шника, так сказать, чтобы эмпирически запечатлеть «как всё и было». В остальном придумывать нечего не стали – оставили, как и есть: Кузнецов спросил душмана о двух без вести пропавших советских женщинах, тот, внезапно занервничал и бросил гранату, невесть откуда у него оказавшуюся. Договорной главарь всегда приходил безоружным, а тут, у шайтана оказалась РГД-ха. Он же не был агентом. За так называемую гуманитарную помощь, он просто соблюдал на своей территории нейтралитет. Поэтому Наби не позволял себя обыскивать: гордый пуштун, с самомнением вершителя человеческих судеб и наместника Аллаха в отдельно взятом горном ущелье, считал, что это он оказывает шурави неоценимую услугу, хотя и боялся их до дрожи. Разведка оберегла его самолюбие, ограничиваясь обещанием главаря не иметь при себе оружия, и, фактическим взятием в заложники его семьи на время встреч. А на это раз… ну, как говорится, «накладочка вышла».

Уже в полёте, когда шум двигателей обеспечивал возможность безопасно переговорить тет-а-тет, Сергей наклонился к уху Миши и ответил на его вопрос, заданный перед самым взлётом:

– Ссылайся на мой приказ, основанный на следующем: твой сменщик на ишкашимской комендатуре нарыл информацию, что в Зонге, оказывается, ещё два месяца назад, пропали без вести две женщины, о чём ни в милицию, ни пограничникам, родственники не сообщили. Твой косяк. Ты не знал ничего, а он уже смог всю обстановку вскрыть. В кишлаке, за три дня, в каждом доме чай-пай и что покрепче умудрился попить и позавчера действительно доложил мне об этом факте. Молодец! – Кузнецов посмотрел на бледного капитана и, вспомнив, что проводить с ним воспитательную работу уже нет смысла, продолжил без морализаторства: – Так вот, вчера ночью, стало известно о причастности к исчезновению советских граждан, нашего объекта – суки этой, Наби Фаруха. Учитывая, что в ходе расследования дела о незаконном пересечении границы братом пропавших женщин, их семью детально изучал именно ты, я и приказал тебя привлечь к предстоящей работе с козлиной. Ну а дальше, ты всё знаешь.